за шиворот и убедил пойти и пообедать. Со второго этажа Илана не звали, до окончания приема оставалось чуть меньше стражи. Можно согласиться, пообедать и подняться в кабинет. Можно и не подниматься, пока в верхнем коридоре пусто. Если идти через черный выход из хирургического, дорога в столовую ведет мимо запертых пустых палат, мимо кладовых и шкафов с инвентарем, бельем и посудой, мимо уборной для персонала и малой сестринской, которая тоже должна быть закрыта в неоперационный день. Дежурная бригада, когда нет работы, либо помогает в приемнике, либо без дела торчит в дезинфекции. Сестринская, вопреки распорядку, оказалась незаперта, и навстречу Илану оттуда вышла Кайя, оправляя одежду и пряча ключ от двери в укромное место между грудей. Сорочка, выглядывавшая из-под форменной робы, была у нее надорвана на плече и, быстро поправив ее, Кайя прикрыла пару мелких синячков, какие образуются на нежной девичьей коже от слишком страстных поцелуев.

  

  - Стой! - сказал Илан. - Почему не на месте?

  

  - Мне отдали деньги и отпустили, - томно отвечала она, ни капли не смущаясь. - Мне завтра на дежурство в детском. Я хочу сходить домой.

  

  - Я тебя не отпускал, - Илан подошел ближе, почти вплотную.

  

  - А что нужно сделать, чтобы отпустил? - подняла она смелые глаза и, чуть отступив на полшага назад, прислонилась спиной к стене.

  

  - Доработать смену, - Илан уперся ладонью в стену над ее плечом. - Вечером заступила, вечером уйдешь.

  

  - А если я попрошу прощения? - с уверенным спокойствием улыбнулась она.

  

  Привычки к согласию и повиновению, обязательной для младшего персонала, в ней не было ни на волос.

  

  - За что, например?

  

  - За поцелуй в пустом корпусе.

  

  - Что с ним не так?

  

  - Я не знала, что ты хирург.

  

  - Что такого в том, что я хирург?

  

  - У тебя не будет на девушку времени, - пожала она плечиком под надорванной рубашкой. - Твоя работа съест тебя, меня и все, что может быть общего. Не стоит начинать то, что закончится плохо или ничем. Я прошу у тебя прощения. Этого достаточно?

  

  Илан убрал руку, ясно понимая, что вот, прямо сейчас, его обводят вокруг среднего пальца. Ласково и цинично. Сказал:

  

  - Иди. Постарайся больше не делать то, за что придется извиняться.

  

  - Я стараюсь, - усмехнулась она, - просто пока получается плохо. Удачного тебе вечера, доктор!

  

  И сбежала. А Илан побрел дальше в столовую вдоль стенки, как больной. Удачного вечера. Падай, доктор, ты убит.

  

  Жаль, досада не помогает работать. Его расстраивает и злит то, что он еще так молод, что поддается глупым, плохо контролируемым порывам, зря придавая им значение, что мир нельзя сделать яснее и строже, что ложное и фальшивое подменяет в нем честность и справедливость, что даже теоретически возможная влюбленность - это долг, это будущее, это надежды, а на деле за ней нет ничего, кроме эгоизма и бессердечия, что он и правда хирург, вот открытие, что ему трудно быть сильнее других, а придется в этот раз, и в другой раз, и еще не один раз потом, что он аристократ царских кровей, значит, ему не привыкать стоять в стороне и в одиночестве, и еще многое другое, всё и вместе. А единственное спасение во всем этом - привычно отвечать, что все будет хорошо. Не верить в это, но не верить и в то, что будет плохо. Просто не думать о плохом и хорошем. Не опускать руки. Нет права на слабость, какая бы беспросветная ситуация ни была, и в чем бы она ни заключалась.

  

  Конец темного коридора, свет в огромных окнах, холодный воздух дворца, за пределами хирургии непрогретый снизу, плотные и влажные запахи кухни, распахнутые двери бывшей парадной залы, внутри шумят и стучат тарелками и ложками легочные, как всегда занявшие лучший стол возле окна. Откуда-то издали вдруг раздается зычный, но совершенно неуместный и негодный к обеду рёв интенданта: 'Делай вам тут культурный сральник! Никто в него жопой попасть не может!..' А следом в столовую вбегает доктор Гагал и сходу спрашивает про операционную и про Никара на ассистенцию - двойня не идет в роды. Люди едят, шумят, не могут прицелиться куда следует, рожают и родятся на свет, и остается только любить их всех, потому что сами себя они любить не всегда умеют и могут. Нужно быть железным, но с душой. А это трудно. Жизнь продолжается.

  

  Потому что на пороге высоких дверей щурится от яркого света Мышь, разыскивая взглядом Илана. Нашла. Бежит. Почти виснет на плече и, без намека на разрешение, встревоженно шепчет в ухо:

  

  - Доктор, доктор, там к вам на прием пришел этот... ну... которому я камнем в лоб засветила. Сидит в коридоре, идите скорее, я его боюсь!..

  

  - Мышь, - слегка отодвинул ее локтем назад Илан, не откладывая ложку. - Ты сама перед ним виновата. Либо иди, извинись и не бойся, либо стой тут, и пусть он пять сотых подождет.

  

  Мышь топотнула и застыла за спинкой стула, как лакей.

  

  Адар сам пришел. Что теперь? Быстро доглотать все, что есть в тарелке, запить некрепким, едва теплым чаем, махнуть Мыши и идти. Наплевав на ночные похождения Кайи и, похоже, Обморока, которого та пожалела пару-тройку раз за ночь. Ей это чести не делает, не считая того, что авантюры, включающие в себя порванную одежду, небогатой девушке могут влететь в денежные траты, а, если поймают на рабочем месте, то и окончиться увольнением. Что касается Обморока, то за свое везение пусть отчитывается перед Рыжим. Он не персонал и не больной, чтобы Илан мог требовать от него соблюдения устава. Илану не хочется ничего. Ни вступать между ними, ни ревновать, ни любить. Он тянет огромный воз тяжелой морально и физически работы, он забыл, что такое заботливо-нежное отношение, хоть и скучает по чему-то похожему иногда. Но ничего такого делать не будет. Он слишком занят. А если не будет занят, то найдет, чем отвлечься, помоет посуду, стены, окна, почистит обувь, подзатыльниками разгонит лентяев в дезинфекции, привычно поживет руками, без сердца и головы.

  

  Здравствуйте,