трехкомнатная! Еще мне не невестка, а уже фокусы показывает! Где это видано? Джана, у меня есть трехкомнатная. Я ее сдаю. Но пусть сперва с сыном поживет, посмотрим, какая она в деле, а потом и отселить можно. А так без ножа режет.

– Не говори, – отвечаю ему в тон. – Совсем обнаглели.

– Я им так сказал: «Вы идите на кухню, поговорите полчаса, решите. Тут я как сказал, так и будет. Либо мы кольца заберем и домой пойдем. Нам такая невестка даром не нужна!» Они поговорили, приходят с кухни и говорят: «Наше слово последнее, после свадьбы молодые будут жить отдельно в трехкомнатной». Короче, мы взяли кольца назад. Так они еле два отдали, и то с руганью. Третье никак. На ишака сели. Ну я сказал: «Подавитесь!»

Маш-джан, смотри какой убыток у нас. Семьсот лари подарков с коньяками (уже выпили все к тому времени, из кишков не достанешь) и кольцо одно баджагло[15]. Все коту под хвост. А я деньги не печатаю. В семье один работаю. Два сына только в компьютер этот дурацкий пялятся, нет чтоб сантехнику выучить. Жена дома сидит и дочка маленькая. Еще теща на моей шее, мозг вынимает.

– Надо было из Армении девушку привезти, – говорю.

– Э, ты тоже сказала! С Армении везти смысла нет. Тамошние здесь плохо адаптируются. У меня первая жена оттуда была. Не годится. Неделю дома, две недели к себе домой бежит. Выгнал ее на хрен. Другую привел прямо со школы. Местную. Совсем другое дело. Отец мой сосватал. – Ну как, оправдала надежды? – спрашиваю.

– Да, оправдала, трех сыновей мне подряд родила. Один помер только в роддоме. Врачи загубили. Заразу занесли.

– Сочувствую.

– Царство Небесное. Так что ты это, джана, на фейсбуке своем напиши. Зина сказала, ты ей сумку хорошо продала, у тебя рука легкая. Пусть фотки тебе пришлют, а мы потом выберем на лицо хорошую. Не забудь, смотри! – Без базара, – говорю. – Сегодня же настукаю.

– С меня магарыч! – кричит Гамлет и идет к дверям. – Смотри, не подведи! На тебя вся надежда!

Я смотрю ему вслед и перебираю в памяти возможных невест среди знакомых. Марьяжный интерес – дело серьезное, требует вдумчивого подхода.

Человек

Мы уже уходили с Зиной из парка, когда из беседки ее окликнул какой-то внушительный дядька в форме, сидевший за столом для домино:

– Зина-а! – и помахал рукой.

Она тут же свернула с нашей дорожки и поспешила на зов. Я осталась дожидаться.

Они о чем-то поговорили, и Зина вернулась ко мне с озабоченным видом.

– Кто это? – спрашиваю.

– Начальник парковой полиции. Говорит, мясо для моих кошек принес, в зеленом пакете на дерево повесил. А на какое именно, не помнит. Где-то на другом газоне. Пошли искать. А то Гизо переживает, что пропадет.

Мы пошли искать зеленый пакет.

В итоге нашли. Зина скептически оглядела содержимое. – Пфуф, можно подумать, два кило отложил. Кому это хватит? Хотя с паршивой овцы и шерсти клок. Начальник полиции, а не забыл про моих кошек.

И поставила высший диагноз:

– Человек.

Про любовь самоотверженную и клятву Гиппократа

Август в тот год выдался жаркий. Дождей не было месяц, и сушь стояла такая, что кое-где земля растрескалась.

Елена держалась до последнего патрона. Несмотря на сильные головные боли, по жаре два раза в день ходила в церковь, высиживала до обморочной мути в единственном глазу длинные службы, потом доползала до дома и мешком валилась спать. Наконец организм не выдержал, и она слегла.

Первой забила тревогу неугомонный всемирный обличитель Зина.

– Смотрю, чего-то эта кукушка мне в семь утра не звонит, как обычно, – возбужденно рассказывала она Варваре. – Я от бессонницы не сплю. А по ней хоть часы проверяй. Звонит ровно в семь и замогильным голосом блеет в трубку: «Сегодня Троеручица, помяни, пожалуйста, маму мою и батюсю, они этой иконой очень дорожили. На тумбочке у нас стояла. А заодно еще Гайоза и Тамару, родителей Бичико приснопоминаемых. И соседа брата Гиглу, сорок дней завтра. И еще отца нашего архимандрита такого-то» – и дальше целый список диктует вплоть до Пушкина и Кутузова. А у меня сердечный спазм начинается от такой ответственности. Вай, вдруг забуду кого записать. Как она всех помнит по дням, ума не приложу. И я пишу под ее диктовку, кого подать. А тут, смотрю, не звонит. Доходилась по жаре. Я ей как врач говорила: «Пожалей себя, дай организму передых!» Но она же не понимает. Я когда вижу, что человек во вред себе все делает, мне физически плохо становится и давление повышается. Короче, звоню узнать, как она. Еле разговаривает.

– Чего тебе принести? – кричу. – Я приеду!

– Персики, Христа ради, – еле выговорила эта кукла польская.

Я бегом на маршрутку, а самой плохо. Но сердце, можно сказать, зубами держу, еду. Ты знаешь, как я к ней отношусь. Не воспринимаю вообще. Вы еще когда табуном на гору к ней носились и разинув рот ее слушали, я ее всерьез не воспринимала. Но раз человек больной, другой разговор. Я клятву Гиппократа давала, для меня это святое. Как человека могу не уважать, но помочь – помогу, хоть и себе в ущерб.

Закупила продуктов, картошку, помидоры, чтоб ей подольше хватило, еле доперла. Пришла к ее дому вся в мыле. Открывает эта Лапша Ивановна, глаз красный, жуткий, сама как из гроба восстала. Я бегом на кухню, а там только крокодилов нет, срач катастрофический. Нет, ты мне скажи, почему эти верующие все с таким прибабахом, любят барахлом обрастать? Какие-то банки, пластмасски, ужас, одним словом. Вот у меня на кухне гвардейский порядок. Ничего лишнего не держу, ни второй банки постного масла, ни пачки макарон. Стараюсь сразу избавиться.

Накормила ее, давление измерила, смотрю, температура высокая. Говорю:

– Давай скорую вызову.

Не хочет. Она завтра причащаться собралась. Какая скорая – ей еще три акафиста надо читать. Ну, я плюнула и пошла на кухне уборку делать. Сразу два мешка мусора набрала, выбросила кучу прокисших банок и всякой дряни. Еще мошки завелись от сгнивших яблок, летают, кусаются гады. Смотрю, килограммовая банка икры ополовиненная стоит. Я обалдела. Пошла к ней с этой банкой и говорю:

– Ты что творишь, а? Сама все сожрала, с отцом Филаретом не поделилась? Где ж твоя вера?

Она только сидит, молчит, губы польские поджимает, как тот индюк. У меня бабушка полька, я их, поляков, как облупленных знаю. Они все внутри очень гордые, пушкой не прошибешь.

– Мне сыночек прислал. Для подкрепления здоровья! – еле выдавила.

– Господь