была в четвертом классе, когда папа застрелил маму, а потом сам застрелился. – Она вытирает пятерней глаза и берется за бокал. – Ты знаешь, что такое детский дом?

– Знаю.

– Нет, не знаешь. Тебя там не было, а я была. Потом меня тетя к себе взяла, я ее мамой называю. И поэтому за ней сейчас смотрю. Ей 89 лет. Перелом бедра… Лежит, будто ее заморозили. Ни туда ни сюда. И так уже семь лет. Не семь дней, а семь лет! – Она кричит, чтоб до нас дошло, и стучит небольшим кулаком по столу. Бутылки слегка звенят. На нас уже пялятся окружающие. – За что мне такая жизнь – не знаю.

– Вы Царство Небесное себе зарабатываете, – лепечу я. Зина делает индифферентное лицо отца русской демократии. Кстати, у нее неплохо получается. А мне приходится поддерживать разговор и выдавать что-то заумное про воздаяние за хорошие поступки.

– Ну ты сказанула, Царство Небесное… А я здесь хочу пожить по-человечески! За чьи грехи страдаю – не пойму.

Дальше количество бутылок увеличивается, а смысл в речи уменьшается.

– Нам пора. – Зина пытается культурно прикрыть план отступления.

– А идите вы на… – Оксана называет конкретный адрес мирового значения. – Устала от ваших рож. Святоши, блин, недоделанные. Вы разве можете понять человека в печали?

Мы синхронно пятимся от столика. Оксана опять наливает себе до краев, и по столику бежит шипучая пена.

Отойдя на безопасное расстояние, Зина дает выход эмоциям:

– А все ты виновата. Я ж тебе знаки делала. Надо было на своем стоять. Торопимся, мол, аллергия у нас, желудок больной или что-то в этом роде.

– Жалко ее, – говорю, – я заслушалась. Она в таком стрессе постоянном. Надо было выслушать человека. И опять же – помянуть просила…

– Брось. Это типичный бред алкоголички, – отрезает Зина. – Как медик говорю. А тебе лишь бы уши развесить. Вечно с тобой попадешь в какую-нибудь историю! В церковь ходишь, а без понятия. Кто кого поминает пивом? – и командует: – Пацико, домой!

Пацико, послушно виляя хвостом, семенит за хозяйкой к подъезду.

Про Васико, Пацико и души прекрасные порывы, кончившиеся швахом

Было мне тогда 32 или 33. Духовные поиски еще бурлили и роились в голове, словно мухи над куском мяса в жаркий день, и толкали на подвиги. Времени свободного было много, что особенно чревато приключениями на ровном месте.

Попросила меня как-то Зина выгулять колченогую упитанную Пацико, потому как самой хозяйке нездоровилось.

Взяла я поводок и пошла на улицу. Вдруг из-за угла выруливает лыка не вяжущий Васико, муж моей подруги. Мы знакомы еще со студенчества, я часто к ним забегала вечерком почесать язык о том о сем. Васико свой в доску мужик, блатной, зацикленный на уголовной романтике, живет по понятиям, в жизни, естественно, нигде не работал, но начитан выше крыши и немного буддист в душе, правда с грузинским уклоном. Короче, мне как брат.

Ну, я поздоровалась, смотрю, он еле держится на ногах и чуть что его реально заносит то в одну сторону, то в другую. (Запах соответствующий, как из пивной бочки.) Потом он упал. Я бросилась поднимать. Кое-как приняли вертикальное положение.

– Давай, – говорю, – провожу до дому. Там крутой подъем, ты не одолеешь.

Васико вцепился в меня мертвой хваткой, а силища у него еще та, и орет мне в ухо на пол-улицы:

– Пойдем в Ваке-парк, я знаю хорошее место, – и лезет целоваться, далеко не с братскими чувствами.

– Не свисти, – говорю, – какой еще парк. Тебя дома жена ждет, наверное, на нервах.

Он орет что-то невразумительное и тянет меня к парку очень ощутимо. Тут эта маленькая злючка Пацико вцепилась в его джинсы и ну их трепать.

Васико отпустил меня и, выставив два пальца вперед, начал ей внушать, кто в натуре царь природы и при желании может ей моргалы вычикнуть.

Я пытаюсь отодрать Пацико от джинсов Васико, а она лай подняла такой, что на нас стали оборачиваться прохожие.

Васико отстал от собаки и потянул меня к ближайшей клумбе с цветами, посидеть на парапете.

– Ты должна меня выслушать! Ты человек или кто? У меня душа болит.

Мы сели у клумбы напротив кафе, под любопытными взглядами завсегдатаев.

Я тяну Васико к дому и уговариваю не терять время, потому как собака чужая и хочет делать свои дела. В ответ горячечная речь, ор и рык, что ему плевать на чужих собак. – Ты должна меня понять. Они мне все надоели! – и дальше что-то бессвязное, на что мне по роли утешителя надо кивать и время от времени вставлять междометия типа «авое», «ваа», «уйме».

Пацико, улучив момент, снова вцепляется в джинсы Васико. Куча-мала, крик, шум, из кафе выбегает официант узнать, что творится. Очень некстати появляется мой ученик Гука со своей собакой и кричит мне с другой стороны улицы:

– Мас[16], как вы поживаете? В понедельник не приходите, я на день рожденья иду.

Васико смотрит на меня мутным взором и изрекает:

– Ва, Маро, ты в натуре держишь положение в убане[17]!

Под этим соусом я его уговариваю отклеиться от клумбы и пройти несколько метров по направлению к дому.

Мы плутали по соседним улицам часа два и кое-как добрались до его подъезда. Я загрузила Васико в лифт и побежала сдавать Пацико Зине.

Зина с порога излила на меня обличительную речь:

– Я вся изнервничалась! Где ты столько времени ходишь? Я уже оделась, чтоб идти вас искать!

Рассказываю про Васико. Ее реакция:

– Это тот, который вечно торчит на углу и пьет пиво с убанскими босяками? А ты не могла пройти мимо, сделать «не вижу»? Нет, ты же неровно дышишь к мужикам! Тебе даже собаку нельзя доверить на полчаса…

– Как «не вижу», когда мы друзья?

– Не морочь мне голову! Признайся, что он тебе нравится…

Ну и так далее. Когда Зина в чем-то твердо уверена, ее все равно не переубедишь.

Короче, с тех пор я обхожу пьяных стороной, какими бы близкими знакомыми они мне ни были.

Что само по себе жестокосердно и доказывает одно: взрослея, я становлюсь только хуже.

Про Гришу и Вику

– Вы не знаете, почему столько времени не видно Гришу и Вику? – спрашиваю у всезнайки Зины.

– Э, ты опомнилась!.. – отвечает она и делает непередаваемый жест рукой, дескать, ку-ку, приехали. – Я тоже их иногда вспоминаю. А как все хорошо начиналось…

Старт у этой пары был и правда восхитительный. Оба молодые, светящиеся, блеск в глазах, огонь в груди,