к дому. Но зацепки, то бишь рекомендации, не было.

Началось все с легкой руки Зины. Узнав о моей мечте, Зина в тот же исторический день остановила Русико из соседнего корпуса и стала ей меня активно впаривать. – Русико, ты хотела для своего Гурама учительницу по математике? У меня как раз есть кадр для тебя. Все сразу может, все уроки.

– А что она закончила? – Русико напустила на себя важный вид.

– В Ленинграде училась.

– Что ты говоришь? А почему я ее до сих пор не знала?

– На улице редко бывает.

Словом, «город трех революций» положительно повлиял на решение Русико взять меня для своего внука в вечные репетиторы.

Перед первыми смотринами я нервничала. Одно дело – орудовать в рабоче-крестьянской Нахаловке, где все родители работали на трикотажной фабрике, другое – в светском Ваке, где в большинстве своем живут доценты с кандидатами, претензий больше и дети более избалованны.

Зина успокаивала:

– Тоже мне, нашла светских. Русико всю жизнь где-то делопроизводителем проработала, дочка с зятем живут отдельно, а внук у нее куролесит. Споетесь. Ты для них даже лучше, чем надо.

В итоге я пошла по указанному адресу.

Познакомились, сели заниматься. Мне было сказано ходить каждый день и делать все уроки. Я назвала свою цену, и мы быстро поладили. Гурам принес учебник и уселся с довольной физиономией, смотреть, что будет. Русико заняла позицию напротив.

Покончив с математикой четвертого класса, мы перешли к русскому. Надо было выучить сказку Толстого про веник и сыновей.

Вместе кое-как прочитали, записали новые слова. Казалось бы, что еще? Я собралась переходить к английскому, но меня остановила Русико:

– Он же ничего не понял. До школы не донесет. Надо вот так.

И она приступила к мастер-классу зазубривания текста.

– Аба[18], Гурам, вместе начали! – махнула рукой, как бегуну на старте, и громко прочла первое предложение: – Атэц сказал сына-виам. Аба, повтори.

Гурам механически выдал с той же интонацией:

– Атэц сказал сынавиам.

– Штоби жили дружна. – И перевела для доходчивости на грузинский всю фразу. – Гурам, ты понял, шен шемогевле[19], в чем суть? Аба, давай целиком и быстро. «Атэц сказал сынавиам, штоби жили дружна!»

Внук послушно повторил тарабарщину, потом спросил:

– «Атэц» – это что?

Я открыла рот, но бабушка меня опередила:

– «Атэц» – это «папа» – мамико. Понял? Аба, сначала повтори громко: «Атэц сказал сыновиам, штоби жили дружна».

Гурам повторил довольно бойко. Русико посмотрела на меня победоносно.

– Вот так надо проводить урок. Теперь выучим второе предложение.

Внук хихикнул самым непочтительным образом. Бабушка сверкнула глазами и погрозила пальцем. Сказывалась старая советская закалка.

– Гурам! Это некрасиво! Что я тебе говорила? Люди простят тебе тупость, но не простят наглость! По крайней мере, у нас в Имеретии так. Ты знаешь, – обернулась она ко мне, – кто я?

– Нет.

– Мы, имеретинцы, высший сорт грузин.

Я приготовилась выслушать экскурс в историю. На моей памяти на титул высшего сорта грузин претендовали и мегрелы, и рачинцы, и гурийцы. Причем у всех была своя логика.

– Потому что мы самые вежливые! – закончила свою мысль Русико и присовокупила: – Я из Багдади, бывший Маяковски.

Видимо, географическая точка на карте обеспечивала особую значимость в происхождении.

Гурам снова подал голос:

– Бебо, а правда, что Маяковский себя сзади застрелил?

Русико завизжала так, что у меня заложило уши.

– Вай, бессовестный! Этому ли я тебя учила? Как можно такие вещи вслух произносить? В четвертом классе учишься, а культуры нет, как у твоего отца, на булавочную головку! Давай читай лучше. Аба, вместе. «Атэц сказал сыновиам, штоби жили дружна!»

Гурам собрался и выдал целую фразу.

– Аба, следующий! – И Русико, спустив очки со лба на нос, прочитала по складам следующее предложение: – «Принэситэ мнэ веник и паламайтэ эго!» Аба, повтори!

Гурам повторил. Русико тут же вынесла из кухни веник и для наглядности продемонстрировала, что поломать его довольно сложно.

Я посмотрела на часы. Мое время вышло, пора было сматывать удочки. Культурно напомнила об этом бабушке. – Хорошо, генацвале[20]. Я сама с ним доучу этот текст. Завтра приходи, будем заниматься по моему методу.

На следующий день мы таким же возвратно-поступательным образом заучили еще один текст. Я имела неосторожность спросить, что получил примерный ученик за вчерашнего Толстого.

Русико разразилась горячей речью:

– Представляешь, что он со мной сделал? Оказывается, мы учили не тот текст! А мне чуть во сне не приснился этот веник и сыновья. Опять обманул старую бабушку! Эх, Гурам, Бог тебя накажет за такое вранье. Сегодня звонила классная и опять ругалась, что он ничего не знает. У меня аж давление поднялось. Ох, пойду приму что-нибудь.

Примерно так с переменным успехом мы занимались с Гурамом несколько лет. Дело было при Шеварднадзе, и школьные проблемы легко решались «бамбанеркой»[21] в конце семестра. Но Русико все же хотела «дать ребенку образование». Я никак не могла ей объяснить, что ребенок должен что-то делать самостоятельно, а не зазубривать школьные тексты. Но у нее был свой метод. Внук каждый раз дурил бабушку «не теми» заданиями и только просил написать ему очередную шпаргалку. К учебе он был патологически ленив. При этом имел золотое сердце и любил всех окружающих.

Года через три после нашего знакомства Русико разбил инсульт, и внук, лентяй и балбес, приносил бабушке лекарства, вызывал скорую и плакал у меня на плече.

– Я не хочу, чтоб она умерла. Я буду учиться. Лишь бы она жила…

Русико давно уже в лучшем из миров. Двухметровый Гурам служит в полиции, поднимается вверх по служебной лестнице, счастливо женат и по-прежнему живет недалеко от моего дома. Сейчас он ездит на шикарном белом лимузине и, увидев меня, иногда останавливает свое четырехколесное великолепие и выходит меня поцеловать.

– Как вы, мас? Как поживаете? Все еще занимаетесь с детьми?

Я смотрю ему вслед, вспоминаю Русико, наши совместные уроки и думаю, что бабушка таки смогла вложить в него главное – вежливость.

Спасение кошки

Зина говорит мне надтреснутым голосом:

– Ты сейчас будешь смеяться. Но у меня горе.

– Век свободы не видать, не буду смеяться. Наверное, что-то с кошками, так?

– Так.

Выжидательная пауза.

– Мурка моя убежала. На крышу пристройки залезла и сидит там, сойти не может. Я ей моченый хлеб кидаю. Чтоб у нее обезвоживания не было.

– А если лестницу приставить?

– Стресс у нее. Бегает, кричит, а спуститься боится. Она никогда на улице не была. Я ей лекарство давала, чтоб кота не хотелось.

– Кот обошелся бы дешевле.

– Хватит издеваться. Она удрала каким-то