убрал машину. Вопросы, которые последуют, чертовски раздражают меня, и я бы лучше ее сжег.

Просто еще одно напоминание о том, что мне действительно следует нанять своих людей, но личная защита никогда не была необходимостью, поскольку я смертоноснее любого. Однако для таких задач по зачистке люди оказываются полезны, поэтому я обычно звоню Ане.

Елена в недоумении касается лба рукой и пытается вытереть кровь, но я вижу, как она напряжена, глядя на нее в зеркало в козырьке.

— Рана все еще кровоточит, — говорит она и снова пытается вытереть лоб.

Наклонившись вперед, расстегиваю рубашку и стягиваю ее. Чувствую на себе взгляд, когда передаю ее Елене.

— Прижми к ране.

Сначала она ее не берет. Почему даже в такой ситуации она такая непослушная?

— Ты уже разбила мою машину. Теперь хочешь залить ее кровью? Прижми к голове. — Она молча вытирает кровь и морщится. — Чертовски глупая девчонка.

Она не отвечает. На самом деле, пока мы едем, она ведет себя очень тихо. В обычной ситуации я бы наслаждался покоем, но это нетипично для нее. Ввожу код безопасности на воротах, терпеливо жду, когда они откроются, пока я оцениваю ее и убеждаюсь, что она все еще в сознании.

— Где мы? — спрашивает Елена.

Я выезжаю на подъездную дорожку, пока она ошеломлённо разглядывает двор, и я уверен, что это всё из-за того шока, в котором она пребывает.

— Я не собираюсь тебя убивать. Обработаю твою рану и попрошу кого-нибудь отвезти домой.

Подъезжаю к дому, выхожу из машины, обхожу ее и открываю ей дверь. Сжимаю челюсть, когда снова вижу разбитый зад моей машины. Я не слишком привязан к материальным вещам, меня больше раздражает неудобство от необходимости идти и покупать новую.

Машу ей рукой.

— Вылезай нахрен из машины.

Елена подчиняется, прижимая мою рубашку к голове, пока медленно вылезает. Ее глаза скользят по моей груди и прессу, но затем она быстро отворачивается, делает вид, что не смотрит, и спрашивает:

— Почему ты носишь перчатки?

— А почему ты, блядь, разбила машину за шестьдесят тысяч долларов?

Она ахает.

— Я не могу тебе заплатить.

— О, ты заплатишь. Только не наличными, — говорю я и направляюсь к входной двери, присматривая за Еленой, чтобы убедиться, что она может хотя бы ходить без посторонней помощи.

Я владею этим домом уже пять лет. Он достаточно близко к Ане, чтобы она была спокойна, но достаточно удален от городской суеты, чтобы предоставить мне тишину.

Вернувшись из России после поисков Синиты, я заметил, что моя сестра наняла больше прислуги, и мне пришлось всех уволить, потому что не люблю людей в моем доме.

— Я не хочу туда идти, — шепчет она за моей спиной.

Елена смотрит на мой двухэтажный особняк, словно он из какого-то фильма ужасов.

Но двадцать миллионов долларов, которые я на него потратил, говорят о том, что это далеко не какие-то ветхие руины.

— Ты зайдешь. Пошевеливайся, блядь, — говорю я ей, прокручивая несколько контактов в телефоне. Я просто попрошу Клэя, одного из людей моей сестры, подбросить ее до дома.

Держа большую деревянную дверь открытой, жестом приглашаю ее войти вперед меня, пока включаю свет.

— Налево и на кухню, — приказываю я. — И не запачкай мою мебель кровью.

Она проходит мимо, и мне открывается вид сзади. Платье макси прикрывает ноги, которые я уже видел и, должен отметить, что они чертовски идеальны. И ее округлую задницу, которая нечто большее, чем просто охренительно прелестная. Платье ничего из этого не подчеркивает, но я запомнил ее тело в ночь нашего аукциона две недели назад.

— Эм, не думаю, что тут много мебели, которую можно испачкать кровью, даже если бы я попыталась. Где все твои вещи? — спрашивает она, оглядываясь по сторонам.

— Какие вещи? — спрашиваю я, выдвигая ящик, в котором, как я знаю, лежит аптечка. Рядом с ней лежит пистолет, и она, похоже, не упускает это, поскольку громко сглатывает, когда входит.

— Личные вещи. Этот дом кажется таким безликим и холодным. Это серьезно твой дом?

Елена осуждающе щурится на меня, как будто я только что вломился в чужой дом.

— Мне не нужны личные вещи. Это всего лишь место для сна, — говорю я как ни в чем не бывало.

Она недоверчиво смотрит на меня.

— У тебя здесь зарядная станция или типа того? — скептически спрашивает она. Я не понимаю, поэтому игнорирую ее, но она добавляет: — Потому что ты явно робот или что-то подобное.

— Не заставляй меня добавлять в контракт пункт о запрете называть меня роботом.

Елена так и не подошла ко мне ближе. Показываю на барный стул у острова и жду, когда она подойдет добровольно. Она смотрит на меня, но в конце концов сдается и неловко садится.

— Сиди спокойно и не трогай меня, — предупреждаю я, подходя ближе.

— Зачем мне трогать… Твою мать! — кричит она, пока я обрабатываю рану дезинфицирующим средством.

Она кладет руки мне на грудь, и ее ногти впиваются в нее. Моя челюсть сжимается так же сильно, как и ее, когда я осознаю, что Елена прижимается ко мне.

Грязно. Унизительно. Запретно. Заразно.

— Я же просил меня не трогать, — рычу я, пытаясь вырваться, но она цепляется за меня, глубоко вонзив ногти. Я хочу очиститься. Это ощущение охватывает меня каждый раз, когда ко мне прикасаются. Это слишком. Напоминание о том, почему я впервые надел перчатки в шесть лет и с тех пор избегаю физического контакта.

Елена не отстраняется, когда я хватаю клей и наношу его на рану, затем зажимаю ее и держу закрытой, глядя на ее руки и пытаясь подавить кричащие мысли в своей голове.

На моих перчатках кровь и клей, но я не могу отвести взгляд от рук, лежащих на моей груди. Снова пытаюсь отстраниться, вырваться, но потом понимаю, что она становится слишком бледной.

— Я немного устала.

Елена закрывает глаза, и прежде чем кто-либо из нас успевает что-то сказать, она падает прямо ко мне в объятия.

Все мое тело застывает, когда ее вес давит на меня. Она не тяжелая, совсем наоборот, но я пытаюсь смахнуть прочь все те кричащие слова, что клокочут у меня в голове.

Грязь. Прикосновения. Человек.

Они пожирают меня живьем.

Ебаный ад.

Я сказал не трогать меня. Я должен был