Рыжий смело шагнул к двери и даже не задел ни стол, ни шкаф. Куда на ночь глядя двигаться с такой решимостью? Разве что проверять уборную, не рыдает ли там кто.

  - Я устал от него, - сказал Илан Мыши, когда она вернулась. - Я от всех устал. Ты спи, если хочешь, здесь, а я пойду во флигель. Сто лет не отдыхал по-человечески.

  * * *

  Утром, пытаясь за завтраком разбудить в себе 'парня из префектуры', как наиболее равнодушную к житейским неприятностям сторону своей личности, Илан без аппетита ковырялся в тарелке. Внешне все было отлично. Мягкая постель, в которой он провел полные две стражи, чистая одежда, омлет с зеленью, поданный на царском столовом серебре, медовые коржики и хороший, по-настоящему хороший, чай в тонкой фарфоровой чашке. Оно и внутри могло бы быть отлично, если бы доктору Илану доступны были простые радости бытия. Если бы на каждое его 'хорошо' не приходилось равновесное, а то и превышающее по значимости 'плохо'.

  Вчера, выйдя из сестринской, он встретил Палача и Зарена, бредущих со стороны уборной. Первой посетившей его мыслью было, что мальчики наконец-то окрепли и отныне хотят писать по-взрослому, а не в горшок. Второй, что мысль перенести кабинет в помещение, расположенное почти дверь в дверь с уборной - все же не самая удачная. По коридору, навстречу всем, точь-в-точь как Мышь, скакала ночная гостья Проныра, подбежала, обняла отца, и совсем другим стало лицо Палача. Треснула каменная маска, побежала морщинками, сразу заметно стало, что этот человек не привык улыбаться, стесняется при посторонних своей улыбки и отцовской нежности, но ничего не может с собой поделать. Зарен сделал несколько шагов к Илану, оставив Палача с дочерью, и, почти не заикаясь, тихо сказал:

  - Не смотрите в ту сторону строго, это семья, которой очень не повезло. Это вся его семья. Их род исчезает, он почти закончился - зря и бесславно. В каждой семье нашего клана был свой Небесный Посланник, свой герой и повод для гордости, в некоторых не по одному. А когда подошла их очередь, в-видите, какое случилось с ними несчастье. Девочка не говорит, ее считают дурочкой, но она не дурочка. Она могла бы, мне видно это, к-как врачу. Только кто же им и мне поверит. Зашугали ребенка, как зверька...

  - Потому ее отец так не любит Небесных Посланников, - заключил Илан.

  - И поэтому тоже.

  Илан посмотрел немного. Вот она, та семья, которую искал доктор Гагал. Очень небольшая, но в ней никто никого не ненавидит, никто не завидует и не выхватывает последнее из рук. Им не досталось почестей? Зато им дано понимание и любовь.

  Дальше Илан пошел во флигель. Дома его ждали всегда. Всегда была готова постель, стол, горячая вода, готовые помочь в любом бытовом вопросе слуги. 'Плохо' заключалось в том, что Илану нельзя было спать больше полутора страж подряд в удобной постели, потому что тогда ему снились сны. В прошлый раз, зайдя в спальню на ночь, он увидел покойника Номо, пришедшего с жалобами на господина Адара. Это было необычно. Но на этот раз ему приснилось то, что всегда.

  К смертям пациентов на руках доктор Илан давно привык. Даже к смертям тех, к кому нечаянно привязался. Бывают пациенты и пациенты, болел, умер, унесли, забыл. Бывают такие, к которым прикипаешь, цепляешься, болеешь вместе с ними, переживаешь, вспоминаешь, и очень большого труда стоит не умирать каждый раз с одним из них. Отстраняться в последний, а лучше в предпоследний момент, иначе выгоришь, сломаешься. А они заглядывают в глаза, ищут чуда, верят в чудо. Взгляд приходится отводить. Потом, где-то на дне души, остается маленькое, стылое слово 'жалко', но и оно постепенно тонет в потоке новых забот и тревог, утром было, вечером - слишком устал, чтобы кого-то жалеть. Смерть... что такое смерть? Работа. В операционной не жизнь бьется со смертью, а смерть бьется с жизнью. Ты просто стоишь у нее на пути. Иногда смерти удается через тебя перешагнуть.

  Однако смотреть по ночам в глаза Илану приходили совсем другие призраки. И отвести глаза он хотел бы, да не мог. Мгновенный бросок и каменный, неживой, невидящий взгляд огромной змеи, которая душит ненавистного Илану человека. Илан знает, как разжать смертельные кольца, но не делает этого. Не шевелится. Молчит. Смотрит. Вместо ответа на сиплый шепот: 'Помоги... Помоги же!..' - снимает щит с окна в единственной каюте баркаса и помогает. Но не захлестнутому поперек шеи Черному Адмиралу, а змее - вытащить добычу наружу, унести под воду, прочь. Чтобы не молчать и не смотреть.

  И помогает, и помогает, и помогает. Каждую свою спокойную ночь. Одной и той же змее. В одном и том же деле. А потом милосердно гремит взрыв, позволяя проснуться.

  Это значит, что в его жизни не может быть момента, когда он, выспавшись, сладко потянется, выпрямится, почувствует отдохнувшее тело, полежит спокойно и встанет, никуда не торопясь. Каждый раз просыпается и подскакивает он так, словно спал не на перине, а на углях. На этот раз сон разжал змеиные кольца и отпустил его после рассвета, когда в госпитале уже сменились дежурства. Илан давно знал: мало быть сильным, нужно быть сильным довольно долго. Это он мог. Он научился. Поэтому поднялся, как ни в чем ни бывало, умылся, позволил себя причесать, по-царски разрешил себя одеть - нога опять ныла на перемену погоды, хромать перед домашними не хотелось. И даже вроде как поел. Подготовился к рабочему дню.

  Во дворе расплывался под солнцем выпавший ночью снег. Нетолстый слой его был истоптан, запятнан, испачкан, смешан с землей, золой и сажей кухонь и прачечных, а в отпечатавшихся следах стояла вода. В столовой Илану этим утром нечего делать, но встреченный господин интендант обрадовал его новостью: беспокойный и непокорный оркестр съехал, остался только департамент гардероба, этих уже не выселить до самого отбытия имперского флота, но у них существует хоть какая-то субординация и дисциплина, вчера вечером они даже своими силами вымыли парадную лестницу. Правда, после скандала. В отделении все хорошо, только Рыжий с Обмороком идут с завтрака по разным сторонам коридора, словно чужие, да Адар кашляет сильнее, чем вчера. И даже