еще, ничего серьезного к нему на прием до обеда не принесли. Экзема, невралгия, геморрой, лишай, отит и вросший ноготь, с которым он отправил к Гагалу в операционную, хотя мог бы сделать на лабораторном столе сам. Ни мать, ни госпожа Мирир его за всю первую половину дня так и не побеспокоили. Он даже заинтересовался - что такого сказанула им Мышь, что так их отшила. Ожидал ли он извинений? Может быть. Но не дождался, и надежда на то, что положение выровняется, угасла. Они продолжают считать, будто правы? Тогда попутного им ветра в бурном море житейских невзгод. Илана арданские истории больше не касаются.

  

  Рыжий снимать швы в первую дневную не явился, городские посетители шли вяло и после полудня иссякли. Когда в столовой прозвонили обед, Илан отдал ключ от кабинета Мыши, затеявшей большую уборку у мышей в чулане, и пошел вниз перекусить. Как ни в чем ни бывало. Даже Неподарок смотрел на него с тревогой. А Илану было безразлично.

  

  Его в Арденне приняли несерьезно. Он был здесь как та чугунная винтовая лестница, ведущая сквозь дворцовые этажи. Цветы и листья в металлической сетке, золоченые лепестки и винная лоза, кованое чудо, произведение искусства. А по ней топ-топ-топ вверх и вниз, все подряд, с бумажками, с салфетками, с коробками, с котомками, с инструментом чинить протекший водопровод, в подкрадухах, в сапогах с грязными подошвами, с баночкой мокроты или мочи и просто так, посуетиться. Потом шмяк, хлоп, ах, ой, разбитая коленка. И как будто это лестница виновата, что пострадавший торопился, не смотрел, куда шагает и не вписал свой поворот в ее ажурные изгибы.

  

  Илан мог бы значительно больше того, что делает здесь. Есть места, где можно заниматься только хирургией, сложными случаями на высоком уровне, где многому можно научиться и многим помочь. И его там не будут попрекать ни протекающей крышей, ни рваными одеялами, ни кровью на полу операционной, ни сорванными крючками в раздевалке, ни бухгалтерскими бумагами, в которых он разбирается не лучше, чем конюх в парусах или моряк в верблюдах. Там он не будет жить между небом и землей, боясь выйти в город, потому что вдруг его узнают. Там не нужно будет затыкать собой дыры в акушерском или терапевтическом расписании, или не спать несколькими ночами кряду, если нет экстраординарных случаев. Там... много чего там. Которого нет здесь.

  

  Тут Илан понял, что возгордился и злится. А злости ситуация не заслуживала. Чего угодно: усталости, снисхождения, даже профессионального интереса - да, но не злости. Он не должен присоединяться к провинциальным страстишкам, входить в положение тех, кто их распространяет и подогревает, и во всем этом бреде участвовать. Его неправильно поняли? Это касалось не только портрета, но и всей его жизни. Он в целом неправильно понят, и его неверно применяют. Госпожа Гедора даже видит его не таким, каким он на самом деле выглядит. А госпожа Мирир, наоборот, слишком хорошо видит, чьей копией он является, и забывает, что похож - не значит тот же самый человек. Пора изменить свою жизнь не так, как от него ждут, не так, как нравится другим, а так, как он решит сам. Регентство или хирургическая практика в том месте, где ему есть, чему поучиться, вполне достойные занятия. Быть вечным пугалом для Арденны и живым напоминанием о пройденных испытаниях для матери - положение тяжелое и опасное.

  

  Действительно делать что-то для людей он может, только покинув Арденну. Недогосударь Шаджаракта умер и похоронен в дворцовом хламе под диванными подушками. С этого утра с ним покончено. За него доктор Илан больше жизнь не живет. Лишним остался только парень из префектуры. С этим сложнее. Он, по крайней мере, полезен. На взгляд некоторых, даже полезнее самого доктора. Поэтому мысли о расследовании в конце концов вернулись и заняли пустующее после смерти недогосударя Шаджаракты место в голове. Среди этих мыслей парень из префектуры выделял два направления.

  

  Во-первых, когда Адар отказался от дела, даже косвенно связанного с 'Итис', он боялся чего-то арданского, а не пришлого. Не ходжерского и не хофрского. Опасность, пугающая его, где-то здесь, близко. Во-вторых, эта история с бланками. Она не только о контрабанде. Для простой контрабанды аптечные бланки не нужны. История эта про то, как обобрать и нагреть своих же. Предъявить на Хофре проштампованные бланки и сказать, что полубесплатное и контрабандное взято официальным путем и дорого стоило. Совсем плохи там, видимо, дела, если надобность возникла не только во внешних махинациях, но и во внутренних. Там не только клан на клан готов пойти войной, но и отдельные семьи внутри кланов не в добрых и не в честных отношениях друг с другом.

  

  - Лекарь! - окликнули Илана возле общих уборных.

  

  - Знахарь, - устало поправил Илан. - Что вы хотели? На родинках погадать или астрологическую таблицу составить?

  

  К нему почти бежали вчерашние страдальцы из департамента гардероба. Бодрые и веселые, не то, что вечером. Выпитая вовремя настойка холодного корня хорошо вправляет вывихнутые на пьянке мозги. Но не всем.

  

  - Мы же поймали ту синюю крысу! - радостно объявил один, то ли не понимая издевки, то ли не обратив на нее внимания. - Чтоб больше никто не подумал! Она ведь ваша? Добрая такая. Сидит, грызет и не боится! Вот она, возьмите!

  

  И Илану вручили бархатный мешочек, внутри которого шевелилось живое. Илан открыл - самый крупный самец из его клетки с синими. Совершенно ручной, смотрит прозрачными красными бусинками, шевелит усами и розовым носом, маленькие пальчики сжал в кулачки. И куда теперь с ним? В столовую?..

  

  Илан вздохнул, завязал мешочек и повернул в отделение - пустить зверька в какую-нибудь банку, а то и мешочек он прогрызет. К зеленым товарищам его не подсадишь, будет драка. Конфликт кланов, как на Хофре. А выпускать на волю ручную крашеную мышь можно разве что в отделении доктора Арайны, там синие крысы по стенам и розовые крокодильчики на потолке дело привычное.

  

  Что будет, если он встретит сейчас доктора Наджеда? А что будет, если он повернется, уйдет в кабинет, и будет сидеть там со злой рожей и всех ненавидеть? Примерно то же самое. Но в малую сестринскую, занятую с некоторых пор царскими мантиями, он не повернул. Оставил синюю мышь в банке на окне