я вспомнила, что при жизни это было важно — я не хотела традиционных похорон. Понятия не имею, как маме удалось запомнить это, вряд ли она предполагала, что будет хоронить свою дочь. А я даже не помню, когда при ней упоминала об этом. Ведь мне было всего двадцать три года. В этом возрасте не думают о смерти и уж тем более не оставляют указаний о своих похоронах.

Открытый гроб медленно заехал в печь. Вспыхнул огонь. Загорелось моё тело. Но здесь я снова ничего не почувствовала. Для меня весь этот ритуал длился меньше секунды, но я услышала шёпот из толпы: «Это был самый тяжёлый час в моей жизни…» Там прошло уже больше часа. Время здесь текло иначе. Что быстрее секунды? Миллисекунда? А ещё быстрее? Микро? Нано? Атто? Я не знала подходящего определения.

Огонь ещё не потух, а люди стали выходить из комнаты. Кто-то подходил к матери и выражал соболезнования. Кто-то молча касался её плеча. Я смотрела на её дрожащие руки и по-прежнему не ощущала жалости или сострадания к ней. Я только подумала о том, почему ничего не чувствую, как снова прозвучал голос:

«Ты больше не связана с ней».

— А с кем я связана? — Сорвалось с языка, и я машинально приложила обе ладони к губам, но меня никто из присутствующих не услышал.

«С тем, что осталось от тебя».

— После меня уже ничего не осталось… — Я взглянула на языки огня. — Теперь я могу уйти?

«Ещё не время…»

— Почему я не чувствую ни рук, ни ног… — тихо сказала в пустоту я.

«Твоя душа весит предположительно двадцать один грамм».

— Я слышала об этом эксперименте[1], — я задумчиво осмотрела скорбящих родственников и друзей. — Так значит… я Душа?

«Которая ещё не стала частью нематериального начала».

— Если я умерла… — Наверное, я почти сразу приняла это как данность, как обычно принимала всё, что со мной происходило: уволили с работы, бросил парень, перед носом уехал нужный автобус, но я не понимала одного: —.. почему я не исчезаю? Я что… призрак?

Моё предположение нарочно осталось без подтверждения или опровержения.

Несколько дней после похорон я была рядом с мамой. Она много плакала, мало спала и почти ничего не ела. Я злилась. И в первую очередь на себя: я ничем не могла ей помочь — ни обнять физически, ни поддержать словом. «Родители не должны хоронить своих детей», — повторяла мама, глядя на мой портрет. Я каждый раз отвечала ей: «Никто не застрахован от смерти». И это спокойствие, которое мне при жизни было не свойственно, казалось таким несуразным сейчас. Как можно быть такой равнодушной к слезам своей матери? Но разве призрак умеет по-другому…

Когда маме отдали урну с моим пеплом, и она отвезла её на кладбище, я тоже осталась там. Возле урны мама поставила мой портрет с чёрной лентой. На этой фотографии я скорее ухмылялась, чем улыбалась. Не знаю, почему мама выбрала именно её, можно было выбрать получше. В последний год жизни я красилась в рыжий — оттенок корицы, а на этом фото тёмно-каштановые пряди спадали на круглое личико. И такие же тёмные глаза выражали абсолютное безразличие. Неудачная фотография. Я даже не помню, когда она была сделана.

Тут мне безразлично, какую фотографию будут рассматривать люди, волей случая оказавшиеся возле моей могилы.

В день, когда урна заняла своё место на кладбище, кроме матери были ещё родственники и знакомые. Они подходили к могиле и оставляли букеты живых цветов. При жизни мне редко дарили цветы. Но как бы долго люди не рыдали, бросая взгляд на мой портрет и шепча «Такая молоденькая…», всё равно настал момент, когда возле урны не осталось никого. Все ушли. Я же не двинулась с места.

Я не знала, сколько времени прошло со дня моей смерти. Единственным человеком, кто всё ещё навещал меня, была мать. И я приходила на её зов. Она чувствовала, что я рядом, но не видела и не слышала. Она разговаривала с пустотой, как сумасшедшая. Убирала могилку, уносила засохшие цветы, оставляла свежие. Если я не появлялась возле урны, то уплывала в нематериальность — словно засыпала. Больше не было той комнаты, как и не было других, таких же как я.

Я думала… когда наступает последняя минута, загорается свет. Кто-то — Бог или Ангел, не знаю, — зовёт за собой, на его голос нужно идти… Вот только никакого света не было. Никакой последней минуты не было. Как не было и того, кто б позвал.

— Так ты Бог? — вслух спросила я, глядя вслед маме, которая вновь призвала меня своими слезами к урне.

«Нет», — быстро пришёл ответ.

— А Он существует?

«Конечно. Как и ты. Как и я».

— А кто ты?

«Твой Ангел Хранитель».

— Как выглядят Ангелы Хранители?

«Извини, я пока не могу тебе показаться. Ты ещё не готова».

— Ну а хотя бы ответишь на некоторые вопросы?

«Задавай», — прозвучало тише.

— Я буду появляться здесь каждый раз, когда она приходит? Ведь она чувствует моё присутствие, и от этого ей не становится легче. Да и вряд ли ей вообще когда-нибудь станет легче.

Молчание.

— Ты же вроде позволил задавать вопросы, — фыркнула я, осматриваясь по сторонам. Кладбище было пустым, но на горизонте возник чей-то силуэт. И он двигался в мою сторону. Я всмотрелась — это была не мать, а незнакомый мужчина.

Он подошёл к моей урне, присел и оставил возле неё две гвоздики, замер в сидячем положении, рассматривая портрет.

— Кто ты? — прошептала я, в свою очередь рассматривая его: тёмные волосы до плеч были собраны в хвост на затылке, нос с хорошо заметной горбинкой, длинные ресницы — даже длиннее, чем мои, цвет его глаз не смогла разобрать, потому что стояла сбоку и видела только профиль.

Но даже этого мне хватило, чтоб понять, что при жизни я не встречалась с ним.

Мужчина ещё раз взглянул на мой портрет и, развернувшись, направился в сторону выхода.

Я посмотрела ему вслед. Он не был серым, как все, кто присутствовал в крематории, когда сжигали моё тело. Как и от мамы, от него исходило… небезразличие. На спине белой рубашки я заметила следы пота, задержала взгляд на ягодицах, обтянутых чёрными брюками, хмыкнула и последовала за ним.

Михаил

Я вхожу в огромные резные ворота, верхушка которых теряется в тумане, что больше похож на дым из банной трубы — такой же густой и непроглядный. Оборачиваюсь на скрип