цвета корицы. А вот взгляд тот же — с презрением и безразличием. И такая же ухмылка на губах. Я заметил и родинку справа под губой. Молодая. Симпатичная, так бы я подумал, встретившись с ней при других обстоятельствах. Девушка с портрета, на котором была чёрная лента.

— Маргарита, — слетело с его губ.

— Так меня звали при жизни. А тебя как зовут?

— Михаил…

— Ответь мне, Миш-ш-ша, — протянула она, — многим незнакомым девушкам ты носишь цветы на могилу?

Под её пытливым взглядом я ощущал себя голым, ещё крепче сжал края халата.

— Мне снилась твоя… могила, — хрипло ответил я, — не давала покоя. Я думал, если отыщу её, то снов больше не будет…

— Можешь не прикрываться, — усмехнулась она, — я уже всё видела.

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам.

— Это ты посылала мне эти сны? — Как говорится, лучшая защита, это нападение. Не хочу думать, что она там видела.

— С чего бы мне посылать сны тому, кого я не знаю⁈ — возмутилась Маргарита.

— Когда играла с лампочкой и телевизором, тебя это не смущало!

Напряжённая атмосфера между нами растворилась окончательно. Как будто это был не разговор призрака и человека, а обычное знакомство совсем обычных мужчины и женщины.

— Ты бы видел своё лицо! — рассмеялась Маргарита, на её щеках появлялись ямочки.

— А как иначе на такое реагировать? — нервно усмехнулся я.

— Ладно, храбрец, — она резко прервала смех. Я напрягся: меня всегда пугали резкие смены настроения у живых женщин, а тут призрак, и я не знал, чего от неё ожидать. Маргарита спокойно добавила: — Пойду узнавать обстоятельства нашего с тобой знакомства… при жизни.

— А мне расскажешь потом? — зачем-то спросил я. Неужто не хотел, чтобы она исчезла из моей жизни? Казалось, именно по этой причине я навестил её могилу…

Маргарита пожала плечами, а потом оставила меня.

Я громко выдохнул.

И что это, чёрт возьми, было⁈ Я несколько раз ущипнул себя за плечо, но не проснулся — значит это реальность.

Марго

Как мы познакомились? Что нас связывает? Почему он меня слышит и видит? Вероятно, ответы на эти вопросы известны Ангелу.

«Известны…» — подтвердил мои предположения тот.

— Но мне ты не скажешь?

«Не скажу».

— Упрямец! Это нечестно!

«Нечестно пытаться выпытать эти ответы у меня. Вы должны во всём разобраться вместе. Ты и он».

— Как я могу доверять ему?

«А почему не можешь?»

— Я его совсем не знаю. Или не помню…

«Доверие начинается с чувств».

— С чувств? — Я зацепилась за это, но Ангел замолчал. Я всё равно ощущала его присутствие: словно он дышал возле моего уха. — Неужели так сложно помочь мне найти эти чёртовы ответы! — фыркнула я, но он всё равно молчал. — Бессердечный…

Как же это бессердечно не подсказывать, зная, что я мучаюсь от неизвестности. За последнее сказанное слово я почувствовала стыд. Стыд, как и страх, сковывает и обездвиживает.

Я не знала, что меня ждёт дальше, и это незнание порождало страх, а он, в свою очередь, давал почву для злости и обиды. Я ощущала их привкус на языке, он перемешивался с моими словами, отравлял их, и мне бы следовало прикусить язык прежде, чем что-то сказать, но я всё равно говорила. Обижала, ранила, используя при этом всего одно оружие — слова.

Зов к урне давно не тревожил меня. И хотя здесь понятие «давно» не имеет значения, мне всё равно было странно осознавать, что обо мне забывали. И неважно, сколько времени прошло там, мне хотелось бы всплывать в живых воспоминаниях. Вот только кто обо мне будет помнить? У меня не было ни близких подруг, ни возлюбленного. И даже мама давно не приходила на могилу.

Я сама вернулась на кладбище, когда было темно. И тогда впервые увидела других — таких же, как я. Между могил и вдоль ограды проплывали Души. На этой волне можно было различить шёпот каждой, если настроиться и прислушаться. Какая-то Душа всё ещё была подобна человеческому облику, а какая-то представляла собой серую полупрозрачную тень без лица — ни рта, ни глаз. Я рассматривала их, но заговорить не решалась.

«Зря ты сюда пришла…» — услышала тихий голос Ангела.

Сначала я не хотела ему отвечать, но обида от его нежелания поделиться со мной тем, что ему известно, среагировала быстрее, чем разум, которому, в отличие от последней, удавалось сдерживать язык.

— Не хочешь разговаривать, тогда молчи! — бросила я ему.

И он замолчал. А потом и вовсе исчез. Сложно сравнить с чем-то человеческим, но я различала его присутствие и его уход. От Ангела веяло теплом, и правое плечо слегка опускалось, словно от тяжести, а когда Ангел покидал меня, вмиг становилось холодно, словно зимой в тоненькой пижаме заходишь в комнату без окон.

Что ж, он ушёл. И я злилась ещё оттого, что сама всегда поступала так же: уходила. От проблем, от чувств, от эмоций. И от людей.

— Вот мы и встретились здесь.

Я резко обернулась на знакомый голос. Меня до мурашек осадило страхом и… болью. Это была моя бабушка. Я даже не мечтала, что ещё раз услышу её голос. Вместо того чтобы броситься к ней в объятия, я застыла. Здесь она была не такой, какой я запомнила её в последние дни жизни. Она предстала передо мной молодая, какой я видела её на чёрно-белых фотографиях в альбоме. Такая полупрозрачная, как и другие Души, которые сновали по кладбищу.

— Бабушка! — Слетело с моих губ. Ком подступил к горлу, хотелось разрыдаться, но я сдержанно улыбнулась.

— Я тебя понимаю, — кивнула она. — Так много вопросов и так мало ответов.

Я протянула руку, но та прошла сквозь неё. Бабушка покачала головой, мол, это теперь невозможно.

— Нельзя обнять того, у кого больше нет тела, — обречённо кивнула я.

— Ты ещё чувствуешь связь с человеческим миром.

Я обернулась к своей урне, рядом с которой стояла бабушкина.

— Человеческое это не только то, что осталось от твоего тела. Мёртвые живут, пока о них живые помнят.

— Я не забывала тебя! — Я посмотрела на неё.

— Я знаю, милая, знаю.

— Я ничего не помню. Ни день своей смерти, ни поминки. Лишь несколько мгновений из похорон, урывками.

— Я только спустя четыре тысячи здешних лет вспомнила день своей смерти. — Прозрачные губы изогнулись в улыбке.

Я склонила голову к плечу.

— Один земной день равен стам здешним годам. Но здесь время течёт иначе, — объяснила она.

— И я вспомню день своей смерти?

— Обязательно.

— Через четыре тысячи здешних лет?

— Это