прибрежную почву две рогатины, развесила над костром мокрые штаны Касаткина. Рядом и кроссовки пристроила. Посетовала:

— Прокоптятся… Но это лучше, чем в мокрых ходить.

Ему стыдно было сидеть перед ней почти нагишом, он снял с себя рубашку и повязал вокруг пояса на манер туземной юбки. Вышло смешно, Анка хихикнула, Алексей подхватил. Он готов был скоморохом стать, Олегом Поповым, лишь бы хоть чуть-чуть развеселить эту сильную, волевую, но вечно грустную девчонку.

Посмеялись, и настроение поднялось у обоих. Анка порылась в рюкзаках, достала сплющенный кусок хлеба с прилипшим к нему ломтиком сала и несколько соевых батончиков.

— Это вся наша еда. Надо за грибами отправляться. Поджарим на прутике, будет супер.

Алексей покосился на свое экзотическое одеяние.

— Мне в этом только за грибами и ходить… Не то что люди, зайцы засмеют. А сохнуть еще часа два.

— Оставайся тут, я сама схожу. — Анка вынула из кармашка рюкзака складной ножик и целлофановый мешок.

— Одна? — Он нахмурился. — Не хочу тебя отпускать.

— Я не заблужусь. Тут вон рядом сыроежки растут, далеко ходить не надо.

— А если волк? Давай лучше подождем.

— Жалко время терять… Если хочешь, я буду песни петь, чтобы ты знал, где я.

— Хорошо, — сдался он, пригревшись у теплого очага и не желая спорить. — Пой. Что-нибудь свое, ладно?

Анка скрылась за высокими кустами, и через миг оттуда донесся ее голос. Пела хорошо, не пискляво, Алексею нравилось. И песни, которые она сочиняла, были необычные, совсем не такие, какие крутили по радио и телевидению. Не про ландыши, не про сережку ольховую и не про любовь, комсомол и весну, а про сюрреалистические миры, где положен расстрел за то, что гуляешь по шпалам, где танцевать позволено только на цыпочках и за всем следит особый отдел. И красивы были эти песни, и жутковато от них делалось. Ну где, где она берет такие образы и почему не с радостью смотрит в светлое будущее, а с затаенным пессимизмом, которым наполнены все строчки?..

Слушая, Касаткин развернул карту. Кончилась еда, но это не повод шлепать назад в Причалы. Туда-сюда не находишься. Коль переправились через Бичеву, надо и топать теперь к югу и юго-востоку, в сторону реки Промысловой. Между этими двумя водными артериями раскинулись совсем не обжитые просторы. Что они таят, что скрывают?

Касаткин оторвался от карты и поймал себя на том, что не слышит больше Анкиного пения. Он встал, вынул из костра горящую головню. Пожалел, что не захватил с собой в поход никакого оружия. Огнестрельного и не имел, но можно было нож охотничий раздобыть или кастет смастерить. Края здесь дремучие, Алена Марковна не зря про хищников предупреждала…

По-быстрому сунул ступни в скользкие влажные кроссовки и, как был, в еще не высохших, липнущих к бедрам трусах стал продираться сквозь частокол кустов.

Анка уже спешила навстречу — к счастью, живая и невредимая. Прозрачный пакетик с грибами болтался у нее в руке.

— Насобирала? — Касаткин опустил головню, чтобы случайно не подпалить деревья, которые плотно обступали его со всех сторон. — А то я уж подумал…

— Кос! Я нашла кое-что… Пойдем глянем.

Проговорила она с такой интонацией, что и тупой бы догадался: находка не пустячная.

Воевать вроде было не с кем, Алексей погасил головню, воткнув ее в землю, и пошел за Анкой. Сосновые и еловые иголки больно кололи голые ноги.

Спустились в неглубокий овражек, поросший жухлой травой.

— Вот! — Анка показала на горку золы, присыпанную растительным сором. — Посмотри.

Сначала он не увидел ничего примечательного. Ну, разводили здесь огонь — и что с того? Мало ли кто по лесам ходит.

Но, присев на корточки и покопавшись в пепле, он обнаружил нечто, достойное внимания. Это была пряжка от сгоревшего ремня. На ней, закопченной и потемневшей от пламени, виднелось рельефное изображение двух перекрещенных винтовок.

— И еще вот это. — Анка протянула на раскрытой ладони металлическую звездочку с такими же перекрещенными винтовками посередине.

— А ты глазастая! — одобрил Алексей. — Знаешь, что это?

— Кокарда от фуражки.

— Не просто кокарда. Она с эмблемой ВОХР. И пряжка тоже. Здесь форму сожгли, понимаешь?

Он с замиранием сердца покопался в кострище, чтобы проверить, не сожгли ли вместе с формой самого охранника, но ни костей, ни зубов не нашел. Зато попалось несколько пуговиц всё с теми же звездочками.

Интересно, куда подевался человек, которому эта форма принадлежала? Не голышом же он отсюда ушел!

Касаткин поразмыслил и посмотрел на себя, полураздетого. Гм…

Найденные пуговицы, кокарду и ременную бляху очистили от налипших лепестков золы и вернулись к своему лагерю на берегу речки. Алексей упаковал трофеи в карман рюкзака — теперь это уже улики для милиции.

От леса больше не веяло безмятежностью, трепетавшая от ветерка зелень не радовала глаз. За ней мерещилось что-то зловещее, готовое к нападению.

Касаткин не сомневался, что где-то тут разыгралась трагедия, связанная с исчезновением «Ан–14». Форму, несомненно, носил один из сотрудников охраны, приставленных к самолету. Но вот что случилось с экипажем и грузом, по-прежнему было окутано мраком неизвестности.

Наскоро обжарили собранные Анкой грибы, запили их кипятком с листиками брусники и засобирались в дорогу. Касаткин принял решение идти строго на юг, к Промысловой. Если по пути ничего не попадется, обследовать пространство между двумя речками, насколько хватит сил и времени.

Он задавался вопросом, почему поисковые бригады пропустили овражек с кострищем. Ведь должны были обшарить всю округу. И тотчас ответил себе: кострище свежее, ему от силы неделя. Поисковики могли уже пройти по этим местам, и у них не было повода проводить повторный рейд.

Что это значит? А это значит, что тот, кто сжег вохровское обмундирование, бродит неподалеку. Открытие не из приятных. Алексей беспокоился не за себя — за Анку, которая с каждым днем становилась для него все роднее и дороже. Если отбросить эмоции, происходил естественный процесс сближения между мужчиной и женщиной. Они который день путешествовали вместе, сидели плечом к плечу на привалах, спали рядом, разве что не в обнимку. А Леша Касаткин не чурбан, ничто человеческое ему не чуждо. Ловил себя на мысли: то, что он прежде называл дружбой, мало-помалу перерождается в иное чувство, яркое, обжигающее, заполняющее всю душу без остатка.

Он прислушивался к себе, к происходившим метаморфозам, но не делился ими с Анкой. Незачем ее отвлекать, она погружена в другое. Заговори с ней сейчас о любви и тому подобных глупостях — сочтет за кощунство.

Так и не дождавшись, когда штаны просохнут окончательно, Касаткин облачился в волглое, надел порядком опустевший рюкзак