проще с чертежами и планами, чем с людьми. Поэтому мне нужен человек со стороны, кто взглянул бы на мои успехи и неудачи и кого слушались бы как отдельные странно настроенные личности, так и толпа. Вас люди любят, в вас верят, и вы их, смею надеяться, понимаете. У вас другой подход. Я говорил вам: вы помогаете мне думать.

– Я счастлив, советник. Жаль только, что я ничего не решаю. Даже как запасная фигура в рукаве у кира Хагиннора.

– Это не так, – с глубоким убеждением сказал Намур, но Илану подумалось — он говорит или из вежливости, или чтобы Илан не сорвался с крючка, держался бы ближе. Не понимать людей значит не понимать и доктора Илана, щенка Чепухи, недогосударя Шаджаракту, кто он там еще по множеству своих обязанностей и долгов. Да и как его поймешь, он сам себя не понимает.

– Где же вы так промахнулись, что вам понадобилась помощь?

– Не рассчитали масштаб провокации, которую представлял собой «Итис». Среди специалистов оказалось не просто трепло, а настоящий, глубоко засевший и опытный крот. Он нас переиграл, и чуть ли не все планы теперь псу под хвост. По крайней мере, пока не прибудут северные караваны с другими специалистами, рабочими и грузом. Слава Единому, они уже в пути.

Илан оставил Намура, не получив ответа на вопрос, с которым приходил. Зато узнал много того, о чем не спрашивал. У меня другой подход, думал он. А какой у меня подход? Чтобы все были живы и не болели. Безнадежная задача. Нерешаемая. А доктор Илан настолько слабый человек, что не может отказаться и перестать ее решать.

* * *

На первый этаж Илан спешил, как лягушка в лужу. Там приятно пахло медициной, привычно карболкой, тревожно карбидными лампами, но не старой замшелой кладовой. Там проблемы, даже очень сложные, были более понятны и конкретны, чем на третьем. После обычных медицинских проблем, как правило, нужно было помыться, после проблем третьего этажа — не нужно, но очень хотелось.

В малой сестринской, где Илан решил согреть руки в теплой воде прежде, чем лезть под одеяла к больным, доктор Наджед в одиночестве пил чай и грыз зачерствевший кусок хлеба, но даже эта встреча Илана не напугала и не остановила. Он открыл воду над раковиной, подставил под струю руки и стал ждать, когда холод чугунных перил его любимой лестницы, впитавшийся в пальцы, сменится живым человеческим теплом.

– Терпеть не могу извиняться... – нерешительно начал доктор Наджед.

– Не нужно, – перебил Илан.

Доктор Наджед снял очки и положил их на столик, превратившись в близорукую госпожу Гедору. А госпожа Гедора сжала губы в тонкую грустную линию.

– Я сделала тебе больно, я должна...

– Чтобы сделать мне больно, нужно очень сильно постараться, больше, чем ты в тот раз, – отвечал Илан неправду.

Посмотрел на пятно своего отражения в мутной бляшке, заменяющей зеркало. Хвост знает, что и кто там отражается, и на кого то существо похоже. Темно и все устали, всем всё поровну. Через пару ударов сердца понял, что — да, с ним действительно было «так можно», потому что он в любом случае за мир и против войны, быстро вытер руки, сел рядом с матерью на кушетку, взял ее за плечи и привалил к себе. Вначале получилось немного суховато, по-дежурному. Потому что надо, потому, что так правильно; первым шаг навстречу делает умный, сильный и справедливый. Потом у него защипало в носу ближе к переносице, и у госпожи Гедоры, наверное, тоже, потому что она наклонилась и обмякла, чего с железным доктором Наджедом даже в теории случиться не могло. Илан погладил ее по затылку и сказал:

– Я не сержусь. Я... такой. Воспитывал себя сам, как и ты. Наверное, набрал себе в голову слишком много идеалов, меня же никто не контролировал. Так что теперь, даже если захочешь, ты не сможешь меня исправить. И давай больше об этом не будем.

– Ты хотя бы понял, почему?..

– Нет, но я не хочу разбираться.

– Имперская эскадра пришла сюда за нами. Предполагалось, что за мной, но, кажется, им больше подходишь ты, а я остаюсь здесь. Кир Хагиннор говорил тебе об этом?

– Да, говорил.

– Я очень боялась, что ты все испортишь. Тебе выпал шанс сделать жизнь нашего маленького царства другой. Совсем другой. Мы достаточно нахлебались горя. Хватит с нас войны, беды и крови. Да, это политика, совсем не то,чему ты учился, но сегодня политика приносит не только безопасность, но и деньги, в таком уж мире мы живем, надо привыкать. Зато никакие чужие люди теперь не будут говорить моей стране, как ей себя вести, что делать, что не делать, по каким законам жить. А там портрет этот... я испугалась, что это какая-то твоя ошибка, еще один идеал, что все у нас опять покатится под горку в море...

– Угу, – сказал Илан, которому не нравилось, что сам он и его жизнь без всякой ошибки, как по обледеневшему Спуску, скатываются не то, чтобы в море, но в экономическую и политическую сторону вопроса.

И опять из него делают кого-то не того. Вот он даст, вернее, уже дал согласие, помахал киру Хагиннору ручкой: ждите меня в Столице, стойте у Царского Города, никуда не уходите, я скоро выезжаю! И Ардану больше не станут диктовать, по каким законам возможно его безбедное существование. Зато это станут диктовать напрямую Илану, и от него потребуется еще раз полностью поменять себя, стать другим человеком, не ошибаться и не путать, как следует себя вести, чтобы приспособиться к системе и быть востребованным. Если же он, дав согласие, будет выделываться, ему просто выкрутят руки. Там, где он не захочет, он будет вынужден. Ведь это же политика. Она приносит деньги. Ни в тронном зале Дворца-На-Холме, ни в Царском Городе нет никакого «я» и никакого «я живу так, как я живу, даже если это никому не нужно, кроме меня».

«Чем спокойнее народу, тем беспокойнее государю», – так, кажется, было написано в одной умной книге, которую он на Ходжере читал.

А у него все еще не угасла бредовая идея каким-то образом поменять судьбы мира, не выходя из операционной. Наоборот, она напиталась новой силой, иначе зачем ему оставили белый куб? Есть же еще время