обернувшись через плечо. – Я не отказываюсь тебе помогать. Просто я выбрал другой путь. Сделаю, как будет лучше.

– А как будет лучше? – повысил голос Неподарок. – Чего вы от меня добиваетесь? Чтобы я сейчас на весь город заорал: «Да, я действительно знаю государственную тайну! Бегите сюда, люди, сейчас я вам ее расскажу»?

Широкий Спуск, к счастью, был пуст, и ставни на окрестных домах закрыты. Только сверху, ближе к дворцу, медленно ползла водовозная телега. Люди на шум бежать не торопились.

– Не хочешь говорить правду — хотя бы не лги, – предложил Илан. –. Заткнись, как делал в префектуре, ни с кем ни слова. И пойдем, у меня сегодня прием, нам нужно успеть позавтракать.

– Хорошо, я буду вообще молчать, – мрачно отвечал Неподарок и нерешительно двинулся в сторону госпиталя.

Илан отвернулся:

– Да поздно уже. Наворотил лишнего. – Он дождался, пока раб догонит его хотя бы шагов на десять, и тоже медленно пошел в гору. – Что я должен был сказать Намуру? Что ты понятия не имел, что за письма и о чем рассылал твой хозяин? А какое мое дело? Я не должен про эти письма знать. Твой хозяин был тем самым человеком, который подставил «Итис» под удар? Завербованным Хофрой агентом, который нагнул Тайную Стражу, причем, не без твоего участия? Нет, я из провинции, я этого не понял, не помню, не хочу знать.

– Вам все время до всех и всего дело, вы все помните и все знаете. Думаете, Намур этого не видит?

– Пока все вокруг меня делают глупости — да. Мне есть дело и я все помню, потому что мне это не нравится и я не теряю надежды это гиблое дело улучшить. Но это касается тех дел, которые происходят вокруг меня.

– Да вы с чего решили, что вы самый умный? Там в письмах был шифр, между прочим!

– Так что твой хозяин? Доверял тебе вплоть до шифров?

– Он думал, я не понимаю, что делаю! Пишу себе белиберду, буквы, цифры, мало ли что это значит. А я все понял. Со второго письма. Я же не просто так с этим инженером столько времени на Ишуллане торчал. Его подозревали, мне с самого начала было велено за ним следить. Я не хотел знать лишнее, они меня заставили. Как вы меня заставляете ходить и смотреть на ваших полупокойников... А мне это не нужно, мне страшно! Я хочу быть десятой стороной, незнакомым с их секретами, не одним из них, не с ними и не их рабом. Там, на «Итис», во время нападения я понял, что не хочу такой жизни ни на каплю, я сдохнуть больше готов, чем так жить! Врать или не врать — это все равно не жизнь. Поэтому я только видел каких-то голубей и нечаянно перепутал одного со своим, больше ничего. Я хочу выбраться! Если Намур поймет, что я знаю все тайны его ведомства, меня за эти знания уничтожат. Или не отпустят, так и будут использовать в своих целях, как вещь. Я никогда не стану свободен, мне нельзя быть самому по себе! Меня вам знаете зачем отдали? Потому что вы добрый. Вы мне по доброте расскажете свои тайны, меня поманят свободой, я все им выложу. Вы посочувствуете моей тяжелой жизни, я поплачусь, и вы расскажете всё им. Вот... так в конце концов и вышло.

– Пока не вышло, я не рассказал и не расскажу, – сказал Илан. – Может, я и не самый умный, но я знаю другие пути.

– Я вам не верю. Вы лжете людям так же просто, как и я.

– Шагай быстрее, – сказал Илан. – Тайн у меня все равно нет, я весь на виду, мне нечего бояться. А вот на прием голодным я идти не хочу.

* * *

Уходить из госпиталя утром Илан не боялся, в это время суток мало что случается. Но Обморок-то об этом не знал. К моменту появления доктора в хирургическом Обморок уже был в обмороке и встречал Илана диким взглядом в кровавый пот загнанной лошади. Во-первых, какой-то придурок ляпнул ему: «Никогда не держите умирающих за руки, и примета дурная, и чувствовать себя потом будете нехорошо». Во-вторых, он боялся уйти даже на сотую — вдруг действие лекарств закончится, а ботаник по-таргски знает только «да» и «нет», и не сможет сказать, что ему плохо и больно. Пришлось взять за руку и вывести из палаты, напомнив, что пререкаться, уговаривать и спорить у доктора нет времени, он нужен больным. И уж что-что, а слово «больно» персонал поймет, даже если его скажут молча.

Судьба белого куба Обморока на фоне всех этих забот не волновала. Зато она волновала Рыжего, который с суровым видом явился в палату, стоило Обмороку сдать дежурство санитарам. С видом единственного в мире человека, понимающего, что к чему, Рыжий устроился на второй кровати и приступил бдить. Почти сразу выяснять, а что, собственно, к чему, подоспели и оба лейтенанта с «Грома», но натолкнулись на каменно-сурового Рыжего, застали момент подключения капельницы к подключичному катетеру. Неизвестно, что из увиденного шокировало их больше, они ввалились в палату, мгновенно вывалились из нее и потом обалдело бродили в коридоре, попадаясь под ноги обычной утренней суете и процедурной беготне. Уйти им не позволяла неизвестность, найти себе постоянное место и хотя бы просто посовещаться — обстановка: здесь стены в брызгах крови, там порог немножечко заблеван, за поворотом в них въехали пустой каталкой, возле уборной чуть не облили дезраствором из ведра... Сложно было определиться. Илан заметил их беспомощность, но пока решил не вмешиваться и не помогать. «Гром» был для него кораблем прокаженных, а главный специалист по проказе в Арденне вовсе не доктор Илан.

По больничной части все шло своим чередом. Этот механизм отлажен и способен функционировать без участия и даже без присмотра. Персонал бегает, процедуры заканчиваются, завтрак начинается, белый куб, фыркая, словно зверь, работает и потом отключится сам, Рыжий стережет чужие секреты. Капитан-ботаник живет, уже шевелится и смотрит почти разумно. А погода за окнами хороша, и день будет хорош.

После завтрака Илан разглядел, почему ранним утром улицы Арденны оказались пустынны и неуютны, словно город в ночь был захвачен неприятелем. Арденна готовилась к празднику. Из-за хорошей погоды по всей верхней галерее раскрыли настежь окна — выветрить сырость, впустить тепло.