– внешний шум отлично слышно, в хирургическом на этот парадный плац выходит окнами часть палат. Уже бежит господин интендант с распоряжением не лезть на подоконники. Распоряжение мгновенно нарушается: подана отличная идея – раскрыть все окна настежь, высунуться, кто из калечных как сумеет, и пялиться на площадь. По второму этажу тоже грохот — там то ли спешат закрывать ставни, то ли легочное вырвалось из отделения в коридоры и тоже хочет любоваться императорским кортежем.

На площади всадники, кареты, лошади с плюмажами, городская стража и конная гвардия для сопровождения... Неужели Дворец-На-Холме дождался официального визита императора? Отлично, вовремя. Наджед спит после дежурства, недогосударь Шаджаракта издох и провонял, в госпитале на лечении хофрские заговорщики и шпионы, полный карман леденцов вам, ваше царское величество. Оркестр, чтоб радовать всех, будем надеяться, сюда не доползет. Хорошо, что доктор Илан и по отделению прошелся, и больных посмотрел, и с кубом закончить успел, и даже еще не уделался делами так, чтобы хромать по-адмиральски. Есть возможность выйти и кого-нибудь из себя изобразить. Тем более, что из приемника и с главного поста уже бегут лично за недогосударем, без его сиятельной особы таргского императора встречать страшновато и неловко.

Только зовут недогосударя Шаджаракту отчего-то не в тронный зал, а в рабочий кабинет на втором этаже. Там уже пробежалась государева охрана, выгнала легочных в дальние коридоры, проверила этаж и его население на благонадежность. Хотели обыскать и самого Илана, да откуда ни возьмись выскочивший Намур велел проявить уважение и к доктору не прикасаться. Так что прием-то будет, но не царский. Обычный, терапевтический: родитель привел ребенка к врачу за ручку и чуть ли не под угрозой ремня заставляет лечиться. Зря Илан думал, что, раз погода чудесная, люди решили не болеть, и можно порадоваться за них и за себя. У кира Хагиннора болен ребенок. Ребенок с точки зрения доктора, понятие относительное. Ему может быть два года, может быть сорок два, для родителей он все равно глупое дитя, и: «Помогите, доктор, поставьте голову этому мальчишке на место, он утром двадцать шагов прошел, чуть не помер, а говорит, что все нормально, он сам разберется. Моих сил с ним спорить нету, может, хоть вы ему втолкуете...»

Илан выслушал родительские жалобы, попросил заботливого папашу подождать... ну, не в коридоре. В кабинете доктора Наджеда, где есть шкаф с подарочными винами и спиртовка для чая. Государь ожидал внимания к себе, показательно прямо стоя в самом центре приемной и демонстрируя, что ничего он не помер. На нем был шитый серебром темно-синий жесткий кафтан с множеством искрящихся драгоценных пуговиц, сапоги с золочеными каблуками и кисточками, за наборный пояс вложены вышитые шелком перчатки. Серебряную маску Справедливого Государя, которую таргский император носит на церемониях, он держал в руках и сначала едва заметно гладил ее лоб ухоженными пальцами, словно хотел безжизненное металлическое лицо пожалеть или утешить. А потом с внезапным скрежетом провел по маске золотым ногтем.

– Извини, если тебя это обидит, – сказал он Илану, когда кир Хагиннор с охраной и прочим сопровождением оставили их наедине, – но я приехал только потому, что проиграл киру Хагиннору один спор. На самом деле я против того, чтобы меня опять смотрели и пытались лечить. Ничего хорошего я от своего будущего не жду, все знаю и понимаю, помочь мне никто не может. Поэтому давай закончим побыстрее. Послушаешь пульс, пропишешь капли, которые я не буду пить, и я поеду.

– Хорошо, – пожал плечами Илан. – Я не настаиваю на доверии, но мне хотелось бы чуть больше честности. Как ты себя чувствуешь? Только скажи правду. – И отвернул над раковиной кран, чтобы согреть водой руки перед осмотром.

– Правду?.. Правда – мне очень не очень, но это ты и сам понимаешь, да и я уже привык. На перемену погоды со мной бывает, не требует коррекции и скоро пройдет само.

– Ты разбираешься в медицине, чтобы судить, скоро ли оно продет и само ли? У тебя есть медицинское образование?

– Нет. Я просто очень опытный пациент.

Илан кивнул. Вода из холодной уже превратилась в едва теплую.

– Ну, раз пришел, давай я все же тебя посмотрю. Тем более, что кир Хагиннор иначе тебя отсюда не выпустит. Проходи в соседнюю комнату, раздевайся до пояса. Меня не бойся, я не обижу.

Государь снял с плеча сетку от серебряной маски, положил личину Справедливого Государя на стол и произнес с вызовом:

– Мне не страшно, – прошел в лабораторию, зазвенел поясом и зашуршал одеждой.

– Не очень-то ты опытный пациент, – добавил Илан в приоткрытую дверь.

– Почему? – удивился государь.

– Опытный уточняет, с какой стороны раздеваться: сверху или снизу.

Государь перестал шуршать.

– Не... не шути со мной. Мне как раздеваться?

– Сверху полностью. Снизу до белья. Позвать кого-нибудь или сам выпутаешься из придворного панциря?

Государь в ответ фыркнул неразборчиво. Что, видимо, означало: справится сам. Илан вытер руки, взял стетоскоп и пошел работать – честно, без всяких «побыстрее». Или он не видал капризных пациентов, которые норовят диктовать тактику поведения и лечения врачам? Видал и не таких. Бывало, у него вырывались. Бывало даже, с ним дрались. Тут проще, не дикарь. Только рот ему закрыть, чтобы не рассуждал о том, чего не понимает.

Алхимическая печка остывала, за порогом кабинета топталась охрана. По ту сторону двери никого, включая кира Хагиннора, не предупредили, на сколько это затянется. Но, Илан надеялся, мешать ему не будут. Осмотр такого пациента — высшее, тонкое, ювелирное искусство. Не столько потому, что тот государь, сколько из-за недоверия и, временами, тоски, чуть ли не ненависти во взгляде. Государю не нравится, что ему пришлось. Ему не нравится сидеть на столе раздетым и поворачиваться по приказу. Ему не нравится то, что ему сейчас могут сказать правду. Илан пустил в ход всю деликатность, весь такт и все умение слушать и пальпировать так, чтобы не смущать, не пугать и не лапать, на какие он только был способен.

Ему и самому кое-что пришлось: не смущаться, не удивляться, по крайней мере, не показывать, что сбит с толку и озадачен: над левой лопаткой у императора Тарген Тау Тарсис стоит «воровская подорожная». Криво приложенное сизое клеймо с растопыренной диамирской орлицей и вытравленной чем-то едким полоской каторжного срока чуть ниже. Судя по тому, что полоска длинная, прежде там значились не годы, с какого по какой преступнику