class="p1">– С чего начнём? – спросила я, ставя лампу на ближайший ящик.

– С сундуков! – тут же воскликнул Томас, бросившись к одному из них.

Я улыбнулась, наблюдая, как он с энтузиазмом открывает крышку. Внутри оказались старые скатерти и какая-то одежда.

– Это скучно, – пробормотал он, переходя к следующему.

Я тем временем наткнулась на старую картину, прислоненную к стене. На ней был изображен пейзаж – лес и небольшая река. Картина была покрыта пылью, но я осторожно смахнула её рукой.

– Смотри, – позвала я Томаса.

Он подошёл и взглянул на картину, а я уже заметила следующую:

– Смотри, здесь еще… можно было бы повесить их в гостинной.

Я подняла ее и поняла, что это портрет женщины. Она была красива, с правильными чертами лица и теплым, но немного печальным взглядом.

– Это мама, – неожиданно произнес Томас. Его голос прозвучал глухо и как-то резковато. Я обернулась, чтобы посмотреть на него, но его лицо уже потемнело от гнева.

– Зачем ты ее трогаешь? – вдруг выкрикнул он, вырывая картину из моих рук.

– Томас, я…

Но он уже побежал вниз по лестнице, сжимая портрет в руках.

– Ну что сегодня за день такой? – простонала помимо воли.

Глава 10.3

Да, похоже сегодня обследовать чердак мне не удастся. Вздохнув и смирившись с этой мыслью, я отправилась искать Томаса.

Долго думать не пришлось, куда еще он мог деться здесь, если в гостиной я его не нашла? Я подошла к его комнате и постучала.

– Томас? – я постаралась вложить в голос побольше тепла и дружелюбия.

Ответа не последовало.

– Томас, пожалуйста, я хочу поговорить.

Снова тишина. Я снова постучала, чуть настойчивее.

– Я войду, ладно?

Не услышав возражений, я медленно открыла дверь.

Комната была погружена в полумрак, я еще не была здесь, поэтому плохо представляла, что и где располагается. Оглядевшись, я увидела, что Томас сидел на кровати прямо напротив входа, обняв руками портрет матери.

Его губы были поджаты, сурово, на манер его же отца. Их сходство не могло не броситься в глаза в этот момент. На лице мальчика замерло злое упрямство, но глаза… Глаза выдавали его. Они были красными и полны едва сдерживаемых слез. Он шмыгал носом, явно пытаясь не дать им волю.

Я замерла на пороге, не зная, как лучше поступить. Но потом сделала шаг вперед.

– Можно? – спросила я, указывая на край его кровати.

Он снова не ответил, еще и отвернулся, явно не желая смотреть на меня. Но и не прогнал... Я села рядом, стараясь не нарушать его личного пространства. Несколько мгновений мы сидели молча, и только его шмыганье нарушало тишину.

– Знаешь, – начала я, подбирая слова, – это нормально – скучать по тем, кого мы любим.

Томас не посмотрел на меня, но я заметила, как его плечи чуть дрогнули.

– Я тоже скучаю по некоторым людям, – продолжила я, стараясь говорить спокойно. – Иногда это тяжело. Но это значит, что они были для нас важны.

– Ты ничего не понимаешь, – пробормотал он хрипло, сжимая портрет крепче.

– Может, и не совсем, – признала я. – Но я знаю, каково это – когда кто-то, кого ты любишь, исчезает из твоей жизни.

Эти слова, кажется, задели его. Томас наконец повернулся ко мне. Его глаза блестели от слез, которые он изо всех сил пытался сдержать. Упрямо смаргивал, и вытирал краем рукава.

– Ничего ты не знаешь! – упрямо заявил он. - Не знаешь!

– Томас, – я не могла не заметить боль, что пронизывала его.

– Ни по кому я не скучаю. Мама приедет меня навестить, она обещала. Я ее просто подожду и все.

Казалось, я видела душу этого ребенка, разбитую на маленькие осколки. Своими маленькими руками он пытался сложить ее воедино снова. Но кусочки не держались один за другой и рассыпались снова и снова, превращаясь в пыль и утекая сквозь пальцы.

И во всем виновата та женщина.

Что бы ни было между ней и Кайроном, то, что она бросила Томаса, непростительно.

Не говоря больше ничего, я просто сграбастала мальчишку в охапку и притянула к себе. Он сначала попытался отстраниться, но сопротивление продлилось лишь долю секунды… Он вдруг сам ухватился за мой рукав, уткнулся лбом мне в плечо, все так же прижимая к груди портрет.

– Здесь никто не осудит тебя, если ты будешь честным… Хотя бы с собой.

– Я все врал. Я скучаю, очень скучаю, – выпалил он, захлебываясь от вырвавшихся наконец наружу слез. Боль в каждом его слове резала и меня по живому. Я подняла глаза к потолку, сама пытаясь прогнать навернувшиеся слезы. – Папа думает, мне всё равно, но это не так. И он говорил, что нытье это для слабаков.

Его слова были как крик души, которому, казалось, не было места в этом маленьком мальчике. Эта боль была слишком велика для него. А Кайрон… Я готова была придушить сейчас и его заодно с его женушкой!

Заткнул ребенка, отмахнулся от проблемы? Ничего, я еще надаю тебе за это по твоей тупой солдафонской бесчувственной балде!

– Это нормально, Томас, – тихо произнесла я, продолжая обнимать его. – Скучать – это не слабость. Это значит, что ты её любишь. А любовь, это ведь хорошее чувство.

Он замотал головой, сжимая портрет так, словно боялся, что его отнимут.

– Когда я думаю об этом, у меня болит в груди, – признался он между всхлипами.

– Я понимаю, – ответила я, мягко поглаживая его по спине. – Но знаешь, иногда, когда мы делимся своей болью, эта ноша становится немного легче. Не бойся показаться слабым со своими близкими. Делиться болью, для этого нужна смелость.

Еще какое-то время мы сидели вот так, пока Томас не начал немного успокаиваться. Сейчас он лишь вздрагивал от всхлипов, пытаясь вернуть себе ровное дыхание. Но это ему никак не удавалось.

Я осмотрелась и заметила на тумбе кувшин с водой.

– Сейчас, погоди, – я отпустила его и подошла к тумбе, чтобы налить воды в стакан. – Вот, попей.

Он выпил все сразу и отдал мне стакан обратно. Я же потянула его за руку к изголовью кровати, откинула покрывало, а после мы оба забрались под него. Я сидела, прислонившись спиной