– Она меня бросила, – выдавил он. – Почему она ушла?

Как я могла ответить ему на этот вопрос?

– Иногда взрослые совершают поступки, понятные лишь им, малыш, – я обняла его покрепче и запустила пальцы ему в волосы, успокаивающе поглаживая и убирая их от его мокрого лица. – Наверное, у нее были очень весомые причины, чтобы оставить тебя с папой. Но ты ведь сам сказал, что она обещала навестить тебя, правда?

Томас наконец оторвал портрет от груди и развернул его лицу. Я смогла наконец разглядеть изображение в деталях… Да, я понимала, чем она приглянулась Кайрону, а еще заметила, что Томас неуловимо, но все же похож на нее.

– Красивая, – произнесла я.

– Ты подождешь со мной, пока она приедет? – Он вдруг поднял голову и посмотрел на меня.

У меня защемило в груди. Сколько на это может уйти времени? А что, если она не приедет вовсе?

Но глядя в глаза этого ребенка я не могла ответить ничего иного:

– Конечно…

Глава 11

Кайрон

Я зашел в дом, когда они оба были на чердаке. Слышал их приглушенные голоса, топот, отдающий в потолок. И уж точно не мог пропустить, как мой сын, словно сорвавшаяся в бешенстве белка, стремглав пролетел в свою комнату.

Сидя в кухне, я неспешно точил ножи, один за другим… Еще днем заметил, как Вере тяжело было резать, когда она обед готовила.

Отложив точильный камень, я тихо, скорее по привычке, чем желая от кого-то скрыться, ступил к выходу из кухни.

В коридоре тоже был полумрак, поэтому Вера, спустившаяся с чердака следом за Томасом, меня не заметила.

Что там у них произошло?

Я решил подождать, посмотреть, что будет… Она постучалась, даже попросила разрешения войти. Это что еще за новости? С каких пор взрослые просят у детей разрешения войти в комнату?

Я уже хотел объяснить ей, но Вера и сама приняла верное решение.

Только вот… как-то странно все это было.

Когда она зашла внутрь, я уже нарочито неслышно прошел вдоль по коридору и притаился у двери. Как девица под окнами, самому странно стало, но любопытство пересилило.

А услышав приглушенный голос Веры, и вовсе замер. Сначала я не собирался подслушивать. Это казалось неправильным, но ведь это мой сын, а она – его няня… Иномирянка с совершенно невозможным характером и иными взглядами на мир и жизнь в целом. Мало ли, что она там ему наговорит? Мне потом это расхлебывать?

Только вот ее слова, тихие, мягкие, наполненные теплотой, заставили меня затаить дыхание. Я стоял в тени, прислонившись к дверному косяку, хмурился и слушал.

Она говорила с Томасом так, как я не мог. Словно знала его боль, словно прожила ее. Наверное, так оно и было, ведь она и сама оказалась в отрыве от всех, кого знала.

– Это нормально – скучать по тем, кого мы любим...

Ее голос неожиданно прокрался сквозь стены, которые я сам выстроил вокруг своего сердца. Я слышал, как Томас всхлипывает, как он признает вслух то, о чем уже давно не говорил. И как я думал, не чувствует…

Глупец.

– Я скучаю, очень скучаю, – его голос сорвался, и я зажмурился, чувствуя, как на меня накатывает волна чего-то странного и неприятного. Вины.

Ее горький вкус разливался на языке и в глотке.

Я думал, что защищаю его, учу быть сильным, когда запретил говорить о матери. Когда убрал все, что о ней напоминало. Думал, что вынес почти все, но похоже что-то все же пропустил.

Эта женщина, она была как холера, следы которой мы оба никак не могли излечить.

Я говорил себе и ему, что мальчишке нельзя раскисать, что он должен научиться справляться с болью сам. Но сейчас… сейчас я слышал, как он ломается, как этот груз становится для него невыносимым.

Я сжал кулаки.

Я просто… просто не хотел видеть его боль… Стоит это признать для себя. Жестоко и жестко.

И я был полным кретином в этом.

Сейчас, слушая, как плачет о матери мой сын, я готов был испепелить себя на месте.

Я не смог его утешить. Не смог вычерпать из него эту боль…

Вера продолжала говорить, ее голос был мягким, но уверенным. Она говорила Томасу, что делить боль – это не слабость, что в этом нужна смелость. И вот что меня поразило: он слушал ее. Мой упрямый, замкнутый сын слушал ее.

Чужая женщина, ворвавшаяся в нашу жизнь за несколько дней смогла раскрыть душу моего сына. А я за столько месяцев… не смог.

Я даже не понял, сколько времени прошло, пока я стоял там, прислушиваясь к их разговору. Я чувствовал себя чужим в этом моменте, но не мог уйти.

Когда, наконец, наступила тишина, я осторожно заглянул в комнату.

Томас лежал, свернувшись под боком у Веры, обнимая портрет матери. Его лицо, недавно искаженное злостью и болью, теперь было спокойным. Он крепко спал в кольце ласковых женских рук.

Вера тоже задремала, прислонившись к спинке кровати. Ее руки все еще обнимали Томаса, а голова чуть склонилась набок.

Этот момент… Он был чем-то, чего я давно не видел в этом доме. Тепло. Забота. Спокойствие.

Я вошел в комнату, стараясь двигаться бесшумно. Подошел к кровати и замер, глядя на них. Томас, наконец-то, нашел кого-то, кто принял его боль, не отверг ее.

Как сделал это я.

Вера… Какое интересное и так подходящее ей имя. Вера в лучшее, это то, чего нам не хватало. Эта женщина… Она была совсем другой. Не из тех, кого я знал раньше. Мягкая, но сильная. Заботливая, но способная поставить на место. Ее присутствие в этом доме меняло что-то, что я даже не мог объяснить.

Я осторожно наклонился, аккуратно вытянул портрет из рук Томаса и поставил его на тумбу. Я больше не стану отнимать у него то, что ему дорого…

Он заворочался, но я помог ему устроиться поудобнее, а после подхватил на руки Веру.

Она оказалась легкой, почти невесомой. Когда я поднял ее, она что-то пробормотала во