трижды глупо, не дождавшись помощи от тети Миры, никому не удалось, и винила она себя только в том, что без спросу взяла у доктора кошелек. Мышь считала, что она права. Илан, не умевший долго сердиться, сам вспоминал, что при ней же было не раз сказано, будто деньги эти ему не нужны, и он не знает, куда их тратить. А за семью, за банду, за друзей и товарищей бороться в трущобах – святое. Там, как у уродов, если свои тебя не поддержат, ты погиб.

Потом, когда детское отделение, на дыбы поднятое по тревоге, снова уложили спать, когда погасли фонари во дворе и лампы в кухонном коридоре, а луна за окнами перестала просвечивать сквозь снег и тучи, Илан сел в кабинете на смотровую кушетку и закрыл ладонями лицо – унять цветные пятна перед глазами. Симптом чего, не помнил, кажется, неврологический. Невозможно. Обнаглели. Одолели. Все дураки. И он тоже дурак. Кому рвать уши, кому помогать, кого жалеть? Он не знал. Его добили.

Выполз из тени мрачный Неподарок, устроился рядом, прислонился боком, не решаясь на большее проявление сочувствия. С другой стороны подползла и привалилась виноватая Мышь, с грязных ног которой спадали подкрадухи. Свои прекрасные вырезные башмаки она продала старьевщику, решив начать возвращать доктору долги прямо сегодня. Что продала еще и где это взяла, потому что денег для возврата она принесла больше двух башмачных лар, Илан не спрашивал. Часть суммы дал ей Шора, без помощи которого, разумеется, не обошлось – это он увел отмычки, он открыл ими кабинет и стол. Где на добавку Мыши взял деньги сам Шора, тоже лучше не спрашивать. Полный госпиталь воров и недоумков. Научены бороться за себя за чужой счет. Ни заявления на них в префектуру не напишешь, ни в снег и холод не выгонишь из-под крыши госпиталя. Стало быть, по заслугам тебе, доктор. Связался с уличной шоблой. Будто не знал, на что они способны, на что живут и в каких делах наиболее полно раскрываются их таланты.

И даже из отделения за Иланом не приходят, чтобы полечить его работой. Видимо, у них все спокойно.

– Доктор, – поскребла пальцем Илана за локоть Мышь. – Можно я вернусь в детское младшей сестрой? Пообещайте им, что я исправлюсь. Скажите, я больше не ругаюсь, я все осознала. Можно?..

– Нужно, – не отнимая от лица рук, сказал Илан. – Прямо сейчас. Иди туда и займись делом.

Мышь с десяток ударов сердца повертелась рядом, сорвалась и убежала, шлепая задниками подкрадух.

– А я? – спросил Неподарок. – Что теперь делать мне?

– Внизу разве кончилась работа? – удивился Илан.

Неподарок тоже ушел. А Илан посидел еще, расстелил на кушетке желтое шелковое одеяло, завернулся в него и заснул.

Глава 91

* * *

Волшебное желтое одеяло и волшебная жесткая скамья, покрытая клеенкой. Первое позволяет выспаться, вторая ломает бока и не дает видеть снов. Выспаться Илану было очень нужно. Но неожиданно – уже начало первой дневной, солнце почти взобралось в зенит, оно топит снег во дворе, превращает его в непролазную грязь. Между корпусами напрямую уже не пройти. Загадка: если Илан проспал подъем на дежурство в начале утренней стражи, почему за ним до сих пор не пришли, почему никто его не искал? Это значит, что вообще ничего не случилось, что проспали все, вообще весь госпиталь? Или случилось нечто настолько серьезное, что про него забыли?..

Однако дела в отделении идут своим чередом. На дежурство вместо Илана вышел доктор Наджед, он в операционной, рассекает спайки на кишечной непроходимости, это нудно, муторно, и он завяз надолго. Отделение на две трети пустует. Утром семь человек ушло на выписку, один сам вылез в окно, новых не принимали, за ночь трое скончались: женщина, оперированная доктором Рауром по поводу дивертикула пищевода – внезапная дыхательная недостаточность, заметили не сразу, потом уж было поздно; пациент из легочного, бывший заключенный, спустили вниз с сильным кровотечением – не смогли остановить; пожилой пациент с ампутированными ногами, удивительного терпения дедушка, ни разу не пожаловался, никому не сказал плохого слова,– тоже резко ухудшился, встало сердце, поборолись немного, но не запустилось. Плюс смерть в приемном покое, но там вообще непонятно. Первая женщина сейчас на столе в прозекторской, вероятно, тромб.

Почему не позвали Илана? Не велено. Кем не велено? Вообще не велено. Был серьезный разговор со всем медперсоналом: пока доктор Наджед сам не пошлет за сыном, ни на дежурства, ни в приемник, ни в город, ни по экстренным поводам его не вызывать. Разве доктор Илан об этом не знает?..

А как же больные? Доктор же не может сидеть, сложа руки. А вот так. Не велено беспокоить, и всё. Доктора сегодня звали в Адмиралтейство, только сказали не будить, он устал. Когда проснется, тогда и поедет, ничего срочного нет.

В операционную, переспрашивать, что за новые правила, Илан не полез. Он догадывался, откуда идет распоряжение поберечь его персону. Будет как с префектурой – в городе государь, главное и основное -- обеспечить его безопасность, а остальное пусть хоть хвостами порастет. Еще регентство в Столице. С привычки лечить всех подряд и сутки напролет доктора резко снимать нельзя, у него будет ломка, как после пьяного гриба. Пусть отходит от дел постепенно. И привыкает, что рабочее место у него теперь подле кира Хагиннора, а не за операционным столом. Доктор должен довести до выписки тех пациентов, которых взял, и уматывать со спокойной совестью... Но четыре трупа за одну ночь! За легочных Илан тоже отвечает, хотя бы на кровотечение могли бы его позвать! Пока назначение не подписано, пока он решения не принял, пока он не регент, он на привязи сидеть не согласен!..

Дальше – больше. Так жаждавший денег господин Ардарес за своими ста двадцатью ларами в казначейскую комнату не явился. Ни к открытию, ни позже, и не прислал никого. Зато некий адмиралтейский чиновник через казначея просил передать Илану сверток: в шелковый платок завернут красный цилиндрический футляр с завинчивающейся крышкой, на крышке шнуры, на шнурах зеленая государева печать с позолотой. Внутри двадцать две золотые столаровые имперские монеты, огромные, тяжелые и завораживающе красивые. Записка: "Для Арима". Что ж, справедливо. Но четыре покойника за ночь!.. Доктор Илан был очень недоволен.

Поэтому, из чувства противоречия, он долго ходил по отделению, уделяя внимание