Он продолжил переворачивать страницы, показывая нам наше детство, те прекрасные воспоминания, что мы создавали вместе.

— Это моя книга о тебе, — сказал он. — О нас.

— Джордан, — прошептала я, зажмурившись, умоляя боль остановиться. — Зачем ты это делаешь?

— Потому что я хочу, чтобы ты вспомнила, — прохрипел он.

Он продолжал листать, вонзая нож всё глубже, пока не добрался до последней страницы — той, что несла сокрушительный удар.

— Ты была так счастлива в тот день, — сказал он, глядя на фото. — Посмотри, Хоуп. Вспомни.

И я вспомнила.

Со слезами на глазах я уставилась на восемнадцатилетнюю себя у здания суда в Боулдере, с сияющими глазами и широкой улыбкой, прижавшуюся к Джордану.

Казалось, будто это было в другой жизни.

Будто на фото — совсем другой человек.

— Я помню, — прошептала я, голос дрожал, руки тряслись. — Всё помню.

Тяжело вздохнув, Джордан положил руку на мою.

— Слава богу.

В тот же миг я отдёрнула руку и вскочила.

— Я помню, что произошло сразу после этого, — сказала я, дрожа. — Ты ушёл.

— Ключик…

— Ты сел на байк и уехал, — продолжала я. — А когда вернулся, ты бросил мне в лицо коричневый конверт и сказал подписать бумаги… расторгнуть наш брак. — Слёзы ручьями лились по моим щекам, когда мы смотрели друг на друга, поглощённые личной трагедией. — Ты сказал, что никогда меня не любил, а потом просто развернулся и ушёл. Восемь лет. Ни звонка. Ни письма. Ни грёбаного сообщения!

— Ты же знаешь, почему я тогда ушёл! — заорал он, эмоции взяли верх. Его глаза были мутные от алкоголя, но слова были кристально ясны. — Ты понятия не имеешь, что я тогда переживал…

— Потому что ты мне не сказал, — закричала я. — И до сих пор не говоришь! Ты никогда не впускал меня до конца, Джордан! Именно это и разрушило нас!

— А сейчас я разве не говорю?! — зарычал он. — Давай тогда поговорим о невыносимой физической боли, когда тот ублюдок использовал моё тело как грёбаную подушку для своих утех.

У меня закружилась голова, дыхание сбилось от ужаса и боли.

— Джордан…

— Это то, что ты хотела услышать?! — закричал он. — Как он заставлял меня кончать, пока моё лицо было вдавлено в подушку? Или о том, как я прокусывал язык и дёсны, чтобы не закричать, зная, что крики его только заводили? Как я хотел умереть, когда всё это происходило?

— Я не знаю, что мне сказать… — прошептала я, сердце разрывалось на куски, я опустилась на кровать.

— А ты и не должна ничего говорить! — заорал он. — Ты не должна была говорить! Ты должна была просто слушать!

Он продолжал мучить нас обоих своей правдой:

— Или, может, рассказать тебе, как он так сильно сломал мне голову, что я не знал, чего хочу и кого хочу?

— Я не могу это слышать…

— Услышь! — выкрикнул он, сипло. — Услышь, как я засыпал, укачивая себя, потому что был до чёртиков напуган тем, что сломан. Хочешь знать, сколько раз это случалось, Хоуп?

Я покачала головой, но он не остановился.

— Каждую ночь, — выдохнул он.

— Прости меня…

— А может, мне стоит рассказать, как я не мог сходить в туалет шестнадцать дней, а когда врач сделал мне клизму, моё тело так привыкло к этому, что я возбудился? Думаешь, это спасло бы наш брак или вызвало бы отвращение? Скажи честно, Хоуп!

Я закрыла лицо руками, всхлипывая и умоляя его остановиться.

Он не остановился.

— Посмотри на меня, — потребовал он. — Посмотри мне в глаза, когда я говорю, что нет такого количества мыла и отбеливателя на этой земле, которое бы смогло очистить моё тело от этих ощущений…— Его голос надломился, и я увидела, как дрожь прокатилась по его телу. — До сих пор я чувствую его внутри себя, Хоуп. В своём теле. Под своей кожей. Его запах. Его прикосновения.

— Мне так жаль… — выдавила я, плача безудержно. — Мне так жаль, что с тобой это случилось.

— Мне было четырнадцать лет, Хоуп! — его голос сорвался. Он опустился на пол, обнял колени. — Четырнадцать… И я винил тебя. Всех вас. Со своими счастливыми жизнями. И моего отца! Моего. Единственного, на кого я молился, чтобы он проснулся и спас меня. — Он захлебнулся в рыдании. — Знаешь, что, Хоуп? Он не спас меня. Меня никто не спас. Меня оставили. Меня изнасиловали. Меня пытали. Пока от меня не осталось ничего, кроме чистой, абсолютной ненависти — ко всему миру. И к себе.

— Джорд…

Я потянулась, чтобы обнять его, но он резко оттолкнул меня, и я упала на пол рядом с ним — упала прямо в его личный ад. Боль пронзила мои запястья от удара, но я не сдвинулась. Я знала — он не хотел причинить мне боль.

— Теперь понимаешь?! — закричал он, сквозь слёзы. — Я. Не. Могу. Терпеть. Твоё. Прикосновение.

— Я знаю, — всхлипывала я. — Но это всё, что у меня осталось.

— Если ты уйдёшь — у меня не останется ничего, — выдохнул он, срываясь. — Ни-че-го.

— Ты очень много для меня значишь, — всхлипывала я. — И я буду любить тебя всю свою жизнь. — Поднявшись на колени, я подползла к нему, молясь, чтобы могла обнять его. — Но я не могу так больше жить… Я не могу, Джордан. Без любви, без эмоций, без близости? Это убивает меня!

— Я могу измениться, — умолял он, голос отчаянный. — Я могу. Я изменюсь.

Пожав голову, я медленно поднялась на ноги.

— Нет. — Подойдя к кровати, я опустилась и выпустила усталый вздох. — Ты меняешься, но не изменишь то, что я чувствую к нему…

— Не говори так! — Он завыл, почти безумно, когда он вскочил на ноги и двигался ко мне. — Мы можем исправить это, Хоуп. Мы можем.

А потом он был на вершине меня, прижав меня глубоко в матрас.

— Видишь, — говорил он голосом, которого я не узнавала, когда он шел поцелуям вниз по моей шее, зловоние виски на его дыхание задыхалось.