защитным панцирем. Палатка внутри кажется мне непривычно светлой, кровать непривычно мягкой, хотя это и не кровать даже, а просто матрас, брошенный на застеленный фанерой пол. Подушка представляется мне чем-то совершенно странным, неприличной роскошью. Я вытягиваюсь на кровати, закрываю глаза, несколько раз глубоко вдыхаю, пробуя на вкус воздух, который не наполнен смрадом и едкой краской. Я закрываю глаза и мгновенно засыпаю.

Я не могу понять, что именно меня будит. Но я чувствую себя бодрым, лениво потягиваюсь, улыбаюсь. Интересно, сколько я проспал? Сутки? Двое? Трое? Да какая разница, если бы я кому-то понадобился, то меня бы разбудили. Я открываю глаза и вижу склонившееся надо мной лицо. Сон? Точно сон, я все еще сплю. Не может она здесь быть. Но я достаточно быстро соображаю, что еще как может, и было бы очень странно, если бы ее здесь не было.

– Доброе утро, – улыбается она.

– Привет, – я сажусь на кровати. – Располагайся… – я обвожу жестом свою палатку.

Миртес смеется. На ней темный плащ с капюшоном, волосы собраны на затылке, она нисколько не изменилась за те два с лишним года, что мы с ней не виделись. Может, на ее внешности и остался отпечаток фокусов Вейта с наследником, да только его ранняя смерть опять вернула все на свои места. Она смотрит на меня, наклонив голову, улыбается. Мне всегда нравилась такая ее улыбка – настоящая, искренняя, а не светская и ядовитая улыбка Великой Царицы.

– Какими судьбами? – спрашиваю я.

– Ты, наверное, не слышал, но мой муж недавно умер, пришлось хоронить.

Ну уж об этом я знаю.

– Что-то такое говорили, – отвечаю я.

Будет ли Миртес интересно узнать, что через стену от Вейта Ритала лежит двадцать одно тело никому не известных мастеров, которые работали над его гробницей? Вряд ли. На нее такое не произведет впечатления. Я снова слышу этот последний отчаянный стон, который доносился из-за проклятой стены. Будь ты проклят, Вейт Ритал, пусть наступит день, когда твое сознание уничтожат, и все, что от тебя останется – это скелет в гробу, такой же безликий, как скелеты тех, кто невольно стал твоими спутниками в вечности.

– Неплохо ты устроился… – Миртес обводит взглядом палатку.

– По мере возможностей, хотя здесь их немного.

Зачем ты пришла? Нет, спасибо тебе, конечно, за могилу моей матери, спасибо за Сентала и Махена, уверен, ты принимала участие в их судьбе, но здесь-то ты зачем? Два года ты не проявляла к моей судьбе никакого видимого интереса, не отвечала на мои письма, не пыталась как-то повлиять на мое положение. Ты ведь даже не знаешь, что меня заперли на неделю в гробнице Вейта, и у меня были все шансы не выйти оттуда живым. Если бы ты хотела вернуть меня на Альрат, то могла бы просто приказать это сделать, нет никакой необходимости пробираться тайком в поселок строителей.

– Я очень рад тебя видеть, Миртес, но здесь не совсем то место, где подобает находиться Великой Царице, даже если она стала Царицей-Вдовой.

Она наклоняется ко мне, проводит пальцами по моему лицу, ее глаза близко-близко, их зеленый цвет темнеет, приобретает другой оттенок. Она резко подается вперед и впивается своими губами в мои. Не поцелуй, а укус. Да, Миртес, страсти в тебе столько, что ты дашь фору всем жрицам любви Ландера вместе взятым. Она прижимается ко мне, обнимает меня, я даже не успеваю понять, каким образом она снимает с меня рубашку, расстегивает брюки. Во всем этом для меня нет ничего неожиданного. Она влюблена в меня лет с четырнадцати, иногда ее намеки были даже слишком прозрачными, но я ловко отшучивался, и, в конце концов, между нами установились негласные правила: мы заигрывали друг с другом, но как старые друзья, а не как те, кто сможет когда-нибудь стать любовниками. Я не хотел быть любовником Царицы, хотя весь Альрат и так считал меня им. Но я им не был. До сегодняшнего дня. А сейчас… Миртес не красавица, она никогда мне не нравилась, и уж тем более, я никогда не был в нее влюблен, но это уже не имеет значения. Теперь все иначе – появилось кое-что более важное, чем мои желания и пристрастия. Я отвечаю на ее поцелуй. В конце концов, у меня два года не было женщины. Нечего привередничать, Сентек, сойдет и Миртес.

В последний раз я иду по пустыне, нахожу свои тайные ориентиры, в последний раз откапываю в песке крышку люка и спускаюсь в маленькую гробницу, которая была забыта веками и будет забыта еще века. Здесь еще очень много работы – нужно укрепить стены, привести в порядок коридор, законсервировать последние фрески, чтобы их краски сохранили свою яркость. Увы, все это я уже не успею сделать. Я и так сделал немало. Я включаю свет, и стены вспыхивают искрами жарда. Десятки раз на меня смотрит Эсвель, мой единственный друг на Желтой земле. Долгие минуты я наслаждаюсь этим зрелищем, а потом осторожно начинаю разбирать свою систему освещения. Не нужно оставлять это так – это не мастерская, а склеп. Я выношу в коридор лампы, железные листы, которые я с таким старанием полировал, аккуратно складываю все, хотя этот хлам никогда никому не пригодится. Я возвращаюсь обратно в погребальную камеру, вожу по стенам фонарем, натыкаюсь на гроб. Его нужно передвинуть на середину, потому что ему положено стоять там, а не у стены. Я осторожно делаю это, стараясь не разрушить хрупкие доски. Ну вот и все, Эсвель, я сделал для тебя все, что мог. Я собрал твои кости, положил их в твой гроб, восстановил твою жизнь на стенах… В самом начале я хотел оставить здесь и свою подпись, но сейчас это кажется мне чуть ли не богохульством. Я всего лишь вернул то, что было – не я это создавал. Я уже переступаю неровный край проема, когда-то пробитый грабителями, когда что-то заставляет меня обернуться. Я снова натыкаюсь взглядом на гроб, повинуясь странному порыву, подхожу и поднимаю его крышку. Внутри пожелтевшие от времени кости и тот самый череп, который когда-то так меня заворожил. В свете моего фонаря что-то блестит. Это кольцо Эсвеля, которое я положил ему в гроб, единственное, что осталось из его погребального убранства.

– Разрешишь мне его взять? – обращаюсь я к черепу.

Уж не знаю, как, но мне кажется, что он мне разрешает. Может быть, он наблюдает за мной из загробного мира, а, может, мне просто хочется думать,