– Отцу позвонить?..

Я отмахиваюсь и сама берусь за телефон. Разговаривать не хочется, поэтому быстро строчу сообщение: про куклу с камнем, про Лерку, про Сашку и телефон их мамы копирую туда же, пусть попробуют теперь отвертеться. От Князева мгновенно прилетает «Принял», и я не хочу знать все те слова, которые он при этом сказал вслух, и лицо его видеть тоже не хочу.

Ничего не хочу.

Совсем.

И вообще, не моё это дело.

Архив сдан, до обеда всего час, и я делаю попытку выставить Влада домой, аргументируя тем, что он сегодня уже совершил подвиг, а в пятницу можно и пораньше освободиться. Однако он сопротивляется: дома скучно, гулять не с кем, остаётся либо пойти помочь Антону в мастерской, либо лезть под горячую руку папеньке, но обе идеи сопряжены с риском узнать много новых интересных слов, а то и выхватить подзатыльник.

Я припоминаю кое-что из лексикона полицейского Вовы, однако заниматься просвещением несовершеннолетних в этой области мне не хочется. На моё счастье, в общем министерском чате начинают появляться некроманты, которых до обеда на местах не бывает принципиально. В их департаменте работает в основном молодёжь, новому непуганому человеку парни ужасно радуются, и юное дарование удаётся сбагрить в подвал на опыты.

В кабинете становится тихо, и я тут же жалею о принятом решении, потому что заглушать мрачные мысли теперь нечем.

Про Сашку с его дурацкой ревностью даже думать не хочется: либо разревусь, либо что-нибудь сломаю – не исключено, что кому-нибудь. Лучше сосредоточиться на жутковатой мысли, что куколка Вероники сгореть не успела, с Леркой у неведомого злодея тоже не вышло.

Кто следующий?

И как именно этот псих выбирает жертв?

И почему думать об этом опять должна я?!

Кощеева я отлавливаю на пороге его же собственного кабинета. Под моим взглядом его вечная ухмылочка чуточку бледнеет, он косится на навострившего уши помощника и тянет меня внутрь.

– Ничего нового я тебе не скажу, – предупреждает он негромко, закрывая за собой дверь. – Специалисты пытаются реконструировать ритуал в лагере, одних твоих подозрений для возобновления производства по делу «Белены» маловато.

Значит, про Лерку ему ещё не доложили. Я тут же восполняю Особому отделу дефицит информации, и Кощеев сердито поджимает губы.

– Всё равно недостаточно, – говорит он мрачно. – Пусть твой капитан отчёт по всей форме присылает. И не смотри на меня так, дела такого уровня просто так из архива не достают.

Я закусываю щёку, чтоб не ляпнуть про лежащие дома копии документов, пока они не превратились в чистые листы.

– Я начинаю понимать, почему Маргарита не хочет с вами работать, – говорю в сердцах. – И кстати.

На предъявленный экран телефона с фотографиями пенсионного удостоверения Кощеев негромко вздыхает.

– Ну ладно, угадала. И дальше что? Зачем она крутится на этих ваших курсах, я не знаю, она ничего не говорит, задания ей никто не давал. Увидишь ещё раз – спроси сама и передай, что она дура, которая опять лезет не в своё дело.

– Откуда вы знаете, что лезет? – сощуриваюсь я, но он только раздражённо машет рукой и распахивает дверь – мол, аудиенция окончена.

Гриб старый.

По дороге в кабинет заворачиваю к кофейному автомату и, пока готовится напиток, вполголоса жалуюсь Настасье, как оно меня всё достало, – без подробностей, но с эмоциями. Ответить она не может, но сердечки на кофейной пенке рисует в знак поддержки. Не помогает – я тут же начинаю думать про Сашку и злюсь ещё сильнее. Поэтому когда из канцелярии приносят ворох документов, я с нездоровым энтузиазмом в него закапываюсь. Вот это внести в базу, вот по этому проверить даты и перечень документов, этим позвонить, с этими поругаться…

Полтора часа пролетают как один миг, я бы и вовсе обед пропустила, но Гошка этого очень не любит. Приходится выбираться из кресла, надевать куртку и ползти в магазин, ругая себя за то, что по дороге от лагеря подумала только про шоколадку.

Погода хорошая, солнышко светит, почки на ветках каштанов похожи на маленькие шишечки, и совсем скоро будет настоящая весна, и когда ж наконец переключится этот дурацкий светофор…

– Зря про меня Костику сказала, – произносит за спиной знакомый голос.

Я даже не вздрагиваю и не оборачиваюсь. Гошка выглядывает из сумки и приветственно чирикает, светофор на противоположной стороне улицы отсчитывает последние секунды, но, когда загорается зелёный, меня ловят за рукав и тянут в другую сторону.

– Пойдём, – с насмешкой говорит Маргарита. – Погуляем. Расскажу кое-что.

Сегодня она похожа на ту себя, с которой я познакомилась в следственном изоляторе, только вместо цыганского платья выбрала образ деловой дамы: белый плащ классического кроя, тёмно-серый брючный костюм, белая блузка, макияж, каблуки, идеальная осанка. Волосы собраны в аккуратный пучок, только одна прядка выбивается – и сидящий на плече у ведьмы дракончик её с удовольствием жуёт, портя впечатление.

– Да ну? – фальшиво удивляюсь я. – Правда расскажете? Или опять накидаете намёков и сбежите? И почему нельзя было раньше это ваше кое-что рассказать?

Она изгибает смоляную бровь.

– А когда твои драконоборцы спрашивают, почему нельзя выдать лицензию пораньше, ты им что говоришь?

Много чего.

Я кошусь на окна Министерства: кабинет Кощеева дальше по улице, и перекрёсток из него не видно, а жаль. Светофор уже переключился обратно на красный, и, как бы мне ни хотелось демонстративно уйти, выбор направлений небольшой: либо обратно в здание, либо таки погулять.

– У меня законодательно установленные сроки. А вам Константин Кириллович велел передать, что вы лезете не в своё дело.

– Сам дурак, – легко отмахивается она. Не то так хорошо знает, что ещё мог передать ей старый знакомый, не то подслушивала. – А ты беги, если хочешь, но тогда потом не ной и не жалуйся Князеву, что злая тётя не нашла времени рассказать тебе сказочку.

Упоминание Князева неожиданно бесит, однако послать ведьму к нему и вообще куда подальше я не успеваю. Бахти фыркает, взмахивает куцыми крылышками, перепархивает с хозяйского плеча на моё, тычется носом в щёку и тихонько урчит. Маргарита перестаёт улыбаться, хмурится, на секунду прикрывает глаза, качает головой.

– Пойдём, – повторяет она совсем другим тоном.

Я снова вспоминаю пару Вовиных выражений – а потом иду.

Глава 19. О воспоминаниях и страхах

С оживлённого проспекта мы сворачиваем на узкую улочку с домами ещё довоенной постройки, ведущую к Кремлю. Некоторые здания закрыты цветными полотнищами с нарисованными фасадами, другие покрашены розовым и жёлтым – только та стена, что выходит на улицу, – третьи удивляют контрастом современной отделки со старыми архитектурными формами. Плитка на тротуаре ровная, зато асфальт в свежих заплатках – хорошо уже, что не ямы. Реконструкция исторического центра носит хаотический характер, однако чем больше красного кирпича мне видно впереди, в просвете между домами, тем приличнее выглядит окружающая реальность: и дорожки выравниваются, и разметка новая, и туристические автобусы вдоль главной городской площади в очередь выстроились…

– Спрашивай, – разрешает Маргарита, когда мы переходим улицу с автобусами.

Я молча пожимаю плечами. Мощёная дорожка тянется вдоль Кремлёвской стены, кладка выглядит такой новой, что кажется игрушечной: мелкие кирпичики подкрашены тёмно-красным, более крупные камни в основании стен – белым,