В этом конце замка стражи почти не было, а дверь в Голубиную башню уже маячила впереди. Ведьме хотелось наверх. Там, где голуби спят, спрятав голову под крыло, и сонный лунный свет, сеясь в прорехи крыши, молочными пятнами лежит на полу.

Забиться в угол и...

— Ливия, стой!

Архивная мышка, невеста Юргена, убитая, якобы, по его приказу! По крайней мере, так думала сама Лив, становясь частью химеры, пока ведьма ту не изгнала... Куда как просто принять человека за привидение, когда темно и он одет в светлое.

Голос Юргена заставил Агле замереть на месте, горячая рука обхватила плечо. Ноги женщины подкосились. Должно быть, Нель все господину рассказал.

Как же она глупо попалась!

«Хочешь и рыбку съесть, и на сухое сесть?» — как наяву, Агле услышала голос деда Романа. В отношении мужчин в его устах выражение звучало неприличнее, а для внучки он делал исключение. Вспомнился дед, вспомнилась деревенька Катин Яр. Ведьма всхлипнула и резко обернулась, пытаясь высвободиться. Из-под спутанной, мелким бесом вьющейся гривы яростно уставились на князя серо-зеленые глаза.

— Я Агле!

— Я уже понял.

Улыбка Юргена обожгла, как крапива. Ведьма всхлипнула.

Не выпуская ее, князь толкнул ближайшую дверь. Завел Агле в пустую парадную спальню, завешанную пыльными гобеленами. Лунный свет пробивался в высокое зарешеченное окно, дымными языками облизывал блестящие плиты пола.

Князь усадил пленницу на ларь, застеленный шершавым менским ковром. Подтащил тяжеленное кресло и устроился напротив, положив руки на колени.

— Нель ходил за тобой к озеру.

— Я сама его туда заманила.

— Зачем?

— Чтобы он убил посланца Гражины! — выкрикнула она. — Я боялась... боялась...

Ведьма затряслась. Сгребла край ковра и набросила на плечи.

— Не справиться? В первый раз убила?

Юрген не издевался.

— Ага, — прошептала она, едва не сломав стучащие зубы.

Князь оглянулся в поисках вина, досадливо поморщился и, пересев на ларь к Агле, обнял ее трясущиеся плечи.

— Потерпи немного. Легче не станет, но отпустит.

Зареванным лицом ведьма ткнулась Юргену в плечо.

— Расскажи, как это получилось, — сказал он мягко.

— Что?

— Все. Как ты угодила на службу к моей сестре?

Агле сползла к его коленям. Ледяными пальцами обхватила ладонь, чтобы отыскал среди откинутого на сторону пружинящего облака волос прядь, что никак не желала отрасти.

— На жадности она меня поймала, когда я руку висельника себе прибрала. Волосы отрезала. Я в полной ее власти!

И стала взахлеб рассказывать снова: про Катин Яр, про дедку Романа... А теперь уж и про Гражину. Магистр слушал, опустив голову на руки. Агле выдохлась и замолчала.

Она ждала... презрения? Чего угодно. Но не того, что огромный Уж обернется вокруг нее, заглядывая в глаза золотыми глазами с черными вертикальными зрачками. Что пряный запах его сухой кожи накроет с головой. И что сама Агле, обхватив руками, станет целовать его черные губы, и глаза, и треугольную голову.

В этой чужой, не прибранной спальне, где пахла сыростью давно не перестилаемая кровать, готовы были поддаться любовному безумию оба. И Уж с узором на шкуре в три кольца обнимал ошалевшую от счастья женщину, пока не распревратился и не отстранился — уже человеком.

— Останешься с нами, — сказал, сжав ее запястье. — Будешь слать Гражине голубков с тем, что я скажу. Не стану судить тебя сейчас. Хорошие лекари войску необходимы. И колдуны тоже. Но... большего я не могу дать тебе. Не проси.

— А твой Нель не ляпнет, что я перетравлю это войско? — глотая слезы, усмехалась она.

Князь Вакарас хмыкнул:

— Не ляпнет. Он защищал тебя. Сказал, ты не сдала посланцу ни одного из нас. Словно тебя сам Бертальд учил!

— Кто?

— Великий Герольд "Консаты".

Князь поднялся, беря ведьму под руку:

— Не бойся моей сестры. Что сделает над тобой дурное. Есть Тот, кто защитит твою душу от любого зла. Примешь ли ты его?

Агле, сглотнув, кивнула. Все равно: лишь бы с ним.

И забыть, что где-то есть Гражина — готовая выдернуть душу ведьмы, как соломинку из копны, и швырнуть в огонь. Что ее могут защитить, Агле не верила. Арья Вакарас предательства не простит.

И забыть, что завтра Юрген обручится с капризным ребенком Майкой — которая его не любит. А может быть, и вовсе не знает, что такое любить.

Князь вел ведьму за руку по замковым переходам, сперва знакомым, а после тем, о каких она не подозревала. Махнув страже, вышел в квадратный двор, миновал узкую калитку и отпер тяжелые кованые ворота замковой часовни.

Внутри был полутемно, мерцала в апсиде лампада да светила в узкие окна по левую руку убывающая оливковая луна. По прикидкам Агле, истекала вторая стража, но даже намека на рассвет еще не было. Точно они вдвоем сейчас оказались в той Нави, которую благополучно миновали накануне.

Прямо перед ведьмой темнел на стене странный крест: не привычный, со срезанной верхушкой — как в храмах Единственного. Четырехконечный. Две статуи стояли по сторонам от него, точно охраняя. Мужчина в корзне и черноволосая женщина в синем платье, туфелькой наступившая на придавивший гадюку рогатый месяц.

"Славящая Аль Керим и Ян Безумец, за кого бы их ни принимали сейчас", — прошептали голоса.

Ведьма смутилась под взглядами — луна, отраженная в смальте, делая глаза статуй живыми.

Князь преклонил колени. Агле рукой могла дотронуться до его пушистого затылка. Погладить. Или вонзить булавку, которой скалывала лиф. Дикая мысль мелькнула и пропала. А Юрген, помолившись, встал и крепко, властно повел Агле в стену.

От жеста его руки стена с крестом разошлась надвое. И они вышли в лес.

Подушка прошлогодней иглицы пружинила под босыми ногами Агле. Влажно щекотала ступни. Князь придерживал упругие ветки и обрывал паутину, чтобы ведьма могла пройти.

Чаща была неотсюдной: изломанной и дикой. Словно все леса мира собрались, чтобы отразиться и исказиться в ней. И дышалось здесь по-другому. И небо, усеянное крошевом звезд, выглядело иначе.

— Не оглядывайся.

Но ведьма, не утерпев по женскому любопытству, кинула взгляд искоса: вместо человека рядом с ней скользил, изгибаясь, уж в золотой короне. Еще взгляд — рядом уверенно и... отстраненно — идет человек.

Буреломная чаща раздалась, пропустив их к ветвистому оврагу. Глубокий, широкий, он дышал холодом и казался непреодолимым.

Юрген снова перекинулся в ужа. Узорчатое тело легло через овраг. И Агле по нему, как по мосту —