над гнилыми туманами и острыми зубьями обломанных сучьев — побежала с одного берега на другой. И уже по ту сторону шумно дышала, отходя от страха. Понимая наконец, что находится между явью и сном.

Лес уступил поляне с густой травой. Бочажок посередине был, словно зрачок, а ели, окаймлявшие поляну, казались ресницами. Луна отражалась в темной воде, серебром сияла на цветущих ночных кубышках.

Когда Юрген повел ведьму в воду, она испуганно дернулась. Но горячая, сильная ладонь на спине не позволила убежать.

— Идем. Тут не глубоко.

И Агле, не терпевшая воду, покорно вошла. Оказалось действительно неглубоко.

Дно было песчаным, ровным, мягким. Коричневая вода, полоща юбку, колыхалась вокруг. Ведьма глянула на свое отражение. Смешная лисичка помаргивала с воды. Рядом тянулось к небу узорчатое ужиное тело.

Шишечка, упав с ольхи, разбила отражение. А когда вода перестала морщить, в ней видны были только люди. И луна со звездами над ними.

Там, где князю было чуть выше колен, он остановился. Пригоршней зачерпнул теплую воду, брызнул Агле на лоб, живот и плечи:

— Во имя Единственного, и Сына Его... Прими искупление, и да станут Двое тебе защитой…

Загородившись волосами, ведьма глядела на Юргена. Как капли текут по смуглым щекам и в распахнутом вороте. Их так хотелось слизать языком, ощутить вкус солоноватой кожи...

— А ты?!

— Я буду защищать тебя, пока не умру — сказал он серьезно.

Ведьма вдруг словно взлетела. Она увидела Подлунье сверху: реки, озера, колючие щетки лесов и белые ленты дорог, заливные луга, квадратики полей, сонные деревеньки и городки, громады храмов и укреплений... И Ужа, обернувшегося вокруг мира, чтобы его защитить. Шкура была в узорах, как в шрамах. И острые зубцы короны сверкали под луной.

Агле бурно дышала. Грива разметалась, кудрявой шапкой лезла на глаза. Потянувшись на цыпочках, ведьма заглянула Юргену в глаза.

— Я ведь пойду с войском.

— Да. Нам очень нужна твоя помощь. И как лекарки, и как ведьмы.

— Майка сказала, вы обручитесь завтра.

Он кивнул. Понимая чуввства Агле, князь, возможно, как-то и хотел смягчить известие, и не мог соврать.

— Но она не едет с тобой? Ты не женишься?

— Агле, — он отстранился. — Я ухожу на войну. Все мое имущество и так отошло Витольду. Не хочу, чтобы Майка стала молодой вдовой. Обручения вполне достаточно.

— Можно, мы посидим немного?

Они уселись рядом, опустив ноги в воду. За еловые верхушки катилась дырчатая луна. Горячее тело Юргена грело ведьме левый бок. Голоса из гримуара тихо зашелестели ей на ухо. И Агле повторила вслух:

— Прости то, что я скажу. Если зачнешь ребенка — не так страшно умирать.

— Я не собираюсь умирать, — он тихонько фыркнул. — Как не собирался сидеть за решеткой, пока мою страну раздирает междоусобица. Пока каждый недостойный мнит себя королем. Это зряшная трата времени. Я вцепился в эту жизнь и держусь за нее.

— Я тоже.

Князь обвел ладонью ее щеку. Ладонь была горячей и шершавой:

— Ты должна была сказать мне о Гражине.

— Я боялась! Я боюсь и никому не верю. Верую... Даже голоса из гримуара, бывает, мне врут. Даже дед Роман... Я пойду...

Он остался сидеть на холме. И в его ореховых волосах путался месяц.

Агле уходила, словно вырывая Юргена из себя. Словно с каждым шагом расставалась. И обратная дорога в Явь оказалась удивительно коротка.

Ведьма прибежала к Майкиному покою и изо всех сил заколотила в двери. Долговязая выползла недовольная и сонная. Она хваталась пальцами за засов, голова клонилась, на щеках все еще виднелись дрожки высохших слез. А на запястье постукивал нелепый янтарный браслет.

— Ты чего? — раздраженно спросила она.

Агле встряхнула ее за плечи, чтобы разбудить:

— Идем! Ты должна...

— Куда?

— К Юргену. Ты должна эту ночь быть с ним! Зачать от него...

— Че-го-о? — Майкин рот округлился, а глаза приобрели почти осмысленное выражение. — Ты совсем сдурела? Думаешь, если ты моя подружка и... и ведьма, то ровня мне и смеешь мной командовать?!

— Я не смею. Я прошу.

Агле встала на колени, умоляюще сложив руки на груди. Кучерявые волосы рассыпались, укрывая ее, как плащом. В глазах туманилось. Виноваты были то ли слезы, то ли льющийся в окно лунный свет.

— Да кто он такой, — ярилась долговязая, — чтобы я... такое...

— Я думаю... Он сын Единственного.

Словно колючей веткой хлестнуло в лицо. И рот наполнился кровью.

...Девочке-сосенке отсекли лапки, обрубили верхушку и, притащив из леса неструганое бревнышко, приколотили с коней поперек. Сизые колючие ветки валялись под крестом, ломались под копытами. Раны деревца истекали смолой. Он был душным — этот запах смолы, ландышей, крови, наползающего дождя.

Наставив копья, пялились из седел крыжаки.

Грязно-белые чуги со знаком «тау» поверх кольчуг. Округлые хауберки до бровей. Латные рукавицы; железные пластины на юфтевых сапогах...

Лещина качнулась, пропуская еще одного всадника — сутулого юношу в рясе. Юноша отбросил капюшон за плечи:

— Бра-ат… Не ждал? Думал, что я умерла, верно?

Гражина, ступив на чью-то подобострастную спину, сошла с коня.

Сдернула с шеи Юргена княжескую гривну, оскалившись, стиснула в ладони, поднесла к глазам, наблюдая сияние смарагдов. Махнула рукой.

Князя, сорвав доспехи и одежду, на веревках подтянули к перекладине, прикрутили лодыжки и запястья. И гвоздями приколотили к кресту...

— Тебе надо — вот ты и иди! — орала Майка, вынуждая Агле очнуться. — Эй, ты чего? Что с тобой?!

— Голова закружилась, — ведьма с трудом выплыла из видения. — Правда, пойду я...

Ей хватило сил выйти за двери и там уже сползти по стене. Увиденное корявым выворотнем вертелось в ней, не желая отпускать, как не желает отпускать хвороба. Агле скорчилась, прижав колени к животу и обхватив их руками. И покачивалась, баюкая боль. Майка ей отказала. Юргена не спасти...

Вдруг большая тень, точно бражник, мазнула по противоположной стене. Обрисовала прядущую юную женщину с кучерявой толстенной косой. Легко тянулась вдоль стены рука, и следом за нею нить. И мелодия, выедающая душу, как закат. Тоскливая, бесконечная...

Котю, котю серый,

Не ходи ты в двери,

Не ходи по хате,

Не буди дитяти...

Агле вдруг подумала, что никогда не знала своих родителей. Из родни у ней был только дед Роман. Когда она чуть подросла и стала замечать, что у других детей есть мать и отец, то забросала