— Я напишу тебе, как мы домой вернемся.

— Если не дождусь, сам напишу.

Домой, естественно, мы поднялись уже впопыхах. Илья сразу же хватает мой телефон, наигранно умоляя:

— Мама-мама! А можно я Назару свой рисунок отправлю?! Я быстренько!

— Можно.

Поддержка не будет лишней. Звоню Назару по видеосвязи и протягиваю сыну телефон.

Илья, схватив гаджет, мчится в комнату, и через минуту я слышу его звонкий счастливый лепет: «Привет! Мы с бабушкой пирог ели! А я еще картинку нарисовал! А у тебя нога прошла? Смотри, это тебе!»

Голос Назара в ответ уже не тот, что был в машине — пустой и отстраненный. Теперь он теплый и живой:

— Я тоже хочу пирог. Рисунок бомбический. А нога… полегче. Спасибо, что спросил, Илюх.

Сынок что-то быстро рассказывает про ледяного дракона, и Назар отвечает, задает вопросы, тихо смеется густым грудным смехом, который я слышала так давно, что, казалось, уже забыла. И я стою, опершись о стену, и ловлю себя на мысли, от которой дыхание перехватывает.

Он так плотно вошел в жизнь нашего сына, что знает его расписание, его увлечения, чем порадовать, Назар даже видит, когда Илюша грустит и старается поддержать.

Черкассов отвечает на звонки сына всегда, даже когда у него самого мир рушится. За короткое время Назар стал для Ильи точкой отсчета, маяком, той самой мужской константой, которую я не могла дать. Илья ждет их разговоров, ищет его одобрения, доверяет ему гораздо больше, чем я планировала. Глубже, чем я готова была допустить.

Каждая минута их общения — это еще один кирпичик в стену между мной и правдой. Каждый ласковый ответ Илье — это еще одно доказательство, что промедление превращается не просто в ложь, а в предательство. Предательство сына и себя самой.

Я мягко напоминаю малышу, что пора отдыхать.

Через сорок минут Илья засыпает, улыбаясь во сне. Я включаю ночник в его комнате и остаюсь одна в тишине большой, внезапно ставшей очень пустой квартиры.

Подхожу к окну, смотрю на темные очертания спящего города, на редкие огни машин. И впервые за семь лет отчуждения, обид и нерешительности я откровенно признаюсь себе: я не знаю, как правильно. Как сообщить Илье об отце?

Не понимаю, с чего начать, как подобрать слова, как не сломать все, что едва начало налаживаться.

Закрываю глаза, чувствуя, как по щеке скатывается предательски горячая слеза. Не понимаю почему плачу. Мне не больно. Илье будет только лучше. Так почему же? Размышления не облегчают мой путь. Они приносят только осознание неотвратимости — дороги назад нет. Мне предстоит очень сложный разговор, возможно один из самых трудных в моей жизни. И правил здесь не существует.

НАЗАР

Быть на своей арене посторонним — оказалось пыткой. Особенно утром, когда воздух еще пахнет свежей заливкой и предвкушением. Новости разлетелись быстро, к утру все руководство и тренер уже были в курсе, что я теперь только наблюдать за тренировкой и могу.

Сегодня я даже не ложился — ночь была долгой, наполненной никчемными размышлениями. Тело привыкло к изматывающей усталости и сейчас бунтует против непривычного покоя. Каждая мышца ноет от бездействия, а колено горит обжигающим настырным огнем, напоминая о своем существовании при каждом сокращении мышц. Ощущение, будто у тебя отобрали нечто важное, а ты даже возразить не можешь.

Я сижу на трибуне, на самом верху, где обычно шумят отчаянные болельщики. Сейчас здесь пусто и холодно. Лед внизу как яркий, безжалостно чистый лист, еще не испещренный царапинами.

Пока точной информации нет, но я уверен, вместо меня вскоре приведут какого-нибудь пацана из молодежки. А пока… со своего места я замечаю все недочеты команды. Вижу, что пас нужно отдать не в борт, а в невидимую для других точку, куда через секунду выйдет Рома. Но пас отдают не туда, а Рома выходит на три секунды позже. Игра спотыкается.

Я сжимаю кулаки, и суставы похрустывают. Инстинкт кричит: встать и объяснить как надо. Но тело не слушается, оно приковано к пластиковому сиденью этой чертовой трибуны. Тренер останавливает игру и… поехали разбирать ошибки.

После тренировки я спускаюсь вниз. Не торопясь, придерживаясь за перила. Чувствую, как каждый шаг отзывается точечной болью. Рома замечает меня и останавливается рядом. На его лице расцветает неловкость, которую не спрятать.

— Дарова, — приветствует. — Ты чего тут? Сказали, ты пока не играешь.

— Пришел взглянуть, как вы тут чудите, — «веселюсь» я, стараясь, чтобы голос звучал легко. — И без меня деградируете.

Он пытается улыбнуться, но получается криво.

— Ну да. Без тебя как-то сразу тяжелее.

Неожиданное признание Ромы меня удивляет.

— Ты про срезку у своих ворот напомни, — предлагаю без пафоса. — И парни каждый раз как на параде выходят, все видно за километр.

Рома молча кивает. Что бы он ни сказал, прозвучит как насмешка. Мы стоим в нескольких шагах друг от друга, но между нами — целая пропасть. Вчера мы были связкой на льду, ловили мысли друг друга, сегодня я — калека на трибуне, а он — здоровый игрок, который должен идти дальше и не подвести свою команду. Мужская неловкость тяжелее любого сочувствия.

— Ладно, — выдыхаю я, ломая взаимное молчание. — Прорвемся. Все нормально будет.

— Мы тебя ждем, возвращайся.

Он уходит, и я решаю тоже на задерживаться.

Неожиданно передо мной вырастает тренер, его взгляд становится оценивающим и сочувствующим. Только я не знаю, кому он больше сочувствует — мне или себе.

— Назар. Что в клинике сказали?

— Да все хорошо, Андрей Сергеевич, — пожимаю я плечами. — Могло быть и хуже.

Он долго смотрит на меня, его лицо — карта усталости и принятых непростых решений.

— Ты нужен команде, — заявляет он наконец, и в его голосе нет фальши. — Сильный, опытный, с холодной головой. Возвращайся быстрее.

Пауза тянется бесконечно.

— Посмотрим, как получится, — звучит мой ответ, но вместо него даже я сам слышу другое — мое время… вышло.

Неделя, месяц, два, но оно вышло. А в спорте, особенно в нашем, пауза — это всегда шаг назад. И нет гарантии, что шаг вперед еще будет возможен. Осознавать это сродни агонии, но… когда-нибудь меня бы это все равно коснулось. Почему не сейчас? В собственных приоритетах я ошибся уже давно.

Тренер кладет тяжелую руку мне на плечо, сжимает крепко.

— Лечись. Не торопись.

Он уходит, оставив на моем плече ощущение невесомой поддержки. И приговора в одном флаконе.

Мысли роятся в голове, как пчелы. Они тяжелые и жалят. Перепроверяю время и отправляюсь на процедуры.

Вечером раздается звонок, что теперь всегда