растерян и не знаю, что сказать, хоть к разговору готовился.

Сын молчит. Потом все-таки поднимает глаза.

— Мама сказала, что ты мой папа.

Его тон такой обвиняющий, как удар шайбой в грудь без защиты — резко и по центру.

— Да, мне она тоже рассказала. И я счастлив, что ты мой сын.

Присаживаюсь на корточки перед ним и заглядываю в глаза, добавляя:

— Я даже и надеяться на такой подарок не мог. Это самая лучшая новость в моей жизни.

Слова идут легко, потому что это правда.

— Я просто подумал, — тихо шмыгает он носом, — что ты не хотел.

— Почему?

Маленькие детские ладошки утопают в моих крепких ручищах. Я не готов потерять с ним связь, не готов!!!

— Ну… Раньше ты никогда не приходил ко мне. Значит, я тебе был не нужен. Да? — уточняет он в надежде, что я стану все яростно отрицать.

— Илья. Прошу. Никогда так не говори. Я не знал, о том, что ты родился. Если бы знал, все было бы по-другому!

— А как?

— Я был бы на каждом твоем празднике; всегда поддерживал, когда тебе было плохо; обнимал бы, когда было больно. Но никогда-никогда не оставил бы вас с мамой!

Он хмурится, смотрит в сторону, туда, где вдалеке мигает светофор.

— А почему ты у мамы не спросил?

Этот вопрос кажется таким простым, но у меня душа рвется, потому что нет ответа. И не будет.

Я делаю вдох, чувствую, как холод режет легкие.

— Потому что я был молодым и глупым, — исповедуюсь я. И только его прощение мне нужно. Его и ее. — И потому что я решил за всех. За твою маму. За тебя. Я думал, что так будет правильно, когда уезжал работать в другую страну; это была моя самая большая мечта, когда меня позвали к знаменитый клуб, но это была и моя самая большая ошибка. Все самое важное, все, что мне было дорого, осталось здесь. Знаешь, сейчас бы многое отдал, чтобы можно было это исправить, но так не бывает. Мы должны платить за свои ошибки. И я за свою уже заплатил.

— А как? — печально интересуется сынок.

— Я потерял вас с мамой.

Не позволяю себе произнести слово «отказался», потому что оно слишком сильно бьет даже по мне. Оно нереально отвратительное на вкус, прогорклое и вязкое.

— И ты правда жалеешь? — спрашивает он доверчиво.

Я смотрю на него внимательно.

— Очень-очень. И я очень себя виню, что не приехал раньше. Ты меня прости, пожалуйста. Понимаю, что тебе невероятно обидно; возможно, ты даже злишься на меня. И ты имеешь на это право. Но я буду рядом с тобой, даже если ты сердишься. Даже если ты попросишь меня уйти, я все равно к тебе вернусь. Я к тебе очень привязан и без тебя уже, — пожимаю плечами, — просто не смогу.

Он долго молчит. Я уже готов к любому ответу, к молчанию, к отстраненности, к тому, что он просто скажет «ладно» и захочет уйдет.

— И ты будешь жить с нами?!

— Ну… — пропускаю еще один удар. — Не мне одному это решать. Пока нет, Илюш. Пока я буду просто к тебе приезжать, и если ты захочешь, забирать тебя к себе в гости.

— А ты потом снова уедешь?

Он втягивает плечи, словно ему холодно не только снаружи.

— Даже если я и уеду ненадолго на игру, то обязательно вернусь. И мы будем общаться. Ты не против?

— Я, наоборот, хочу! Очень хочу!

— Я тоже, — признаюсь. — И я очень рад, что ты есть. Очень. Если ты когда-нибудь захочешь, то можешь называть меня папой.

Он смотрит на меня исподлобья, потом вдруг спрашивает:

— А ты завтра что делаешь?

— Пока не знаю. А что?

— Может… может… — он не решается продолжить отчего-то.

Я решаю его приободрить:

— Ну? Не стесняйся.

— Мама завтра едет к Никите, — говорит он, и в голосе появляется что-то едкое. А у меня вокруг шеи обматывается колючая проволока. К Никите… — Она меня к бабушке отвезет. А я не хочу. И вообще не хочу, чтобы она к нему ездила.

Это чертово имя, как заноза под ногтем!

— Понимаю, — соглашаюсь я, стараясь, чтобы голос не выдал меня.

Илья переминается с ноги на ногу, потом тихо, почти шепотом просит:

— Можно я буду с тобой? Пока мама занята.

На секунду у меня темнеет в глазах. Сердце бьется так сильно, что я чувствую пульс в висках. Я даже не сразу нахожу нужные слова.

— Конечно, — обещаю я. — Если ты хочешь, я буду рад. Я поговорю с мамой и попрошу оставить тебя завтра со мной.

Короткий кивок выбивает из меня воздух сильнее любых слов. Илья порывисто прижимается ко мне и тут же отстраняется, словно перепугался, что это лишнее. Но я не позволю ему об этом думать. Тут же беру его на руки и обнимаю в ответ. Целую поверх шапки и несу на руках к машине.

Мы возвращаемся к Ане. Хм… Как-то одномоментно похолодало. Ветер снова тянет за куртку, пытается резко распахнуть дверь, как только я слегка приоткрываю ее для Ильи.

Аня смотрит на нас внимательно, сразу считывает: что-то изменилось.

— Все хорошо? — уточняет она.

Илья опережает меня:

— Мам, можно я завтра буду с Назаром, пока ты занята?

Я вижу, как она давится воздухом, в недоумении хлопает ресницами. Как в ее глазах мелькает десяток мыслей.

— Эм… я с бабушкой уже договорилась…

Не нравится ей эта идея. Мне тоже не нравится этот ее… «Никита».

Делаю шаг вперед:

— Если ты не против, я его к себе заберу. У меня вечер свободный.

Она смотрит на меня долго. Слишком долго. Потом, не сводя с меня предупреждающего взгляда просит сына:

— Илюш, ты садись в машину. Пристегивайся. Я сейчас.

— Угу, — бурчит он расстроенно и выдыхает, словно держал дыхание все это время, но Аню слушается.

— Назар, — уточняет она недовольно, после того как дверь со стороны Ильи плотно захлопывается. — Это очень неудобно. Я планировала его на ночь оставить у мамы.

— Оставь на ночь у меня. Я разберусь. Мы повеселимся, закажем пиццу. Ты ж тоже скучать не будешь, — произношу ровно. Как могу ровно!

Мне капец неприятно, но что я прямо сейчас могу сделать? Ничего! Могу только выстроить план, как не допустить, чтобы…

— Я подумаю, — только начинает она, но я уже перебиваю:

— Завтра же поставлю ему кровать. Что там нужно еще? Одеяло, подушка?

— Постельное белье и ночник еще.

— Принял, — бросаю вызов.

— Одеяло, — настойчиво продолжает она перечислять вещи, как будто это может