не могу помочь бесплатно. И она уже не так красива, и у меня теперь в жизни другой интерес. Она сказала, что у нас, может быть, общий сын, и я обязан ей помочь. Тогда я скинул плату до половины. Она думала три дня, потом прислала кошелек и письмо.

– Кто ей мешал, что было в письме, и как ты все сделал, расскажи.

– Кто это был, я узнал много позднее. После того, как помог. Дочь человека, которому я по трезвому уму никогда не перешел бы дорогу. Но я тогда выпил на часть полученных денег и задаваться ненужными вопросами не стал. Я тогда про сына думал. Неужели у меня может быть сын. Ходил тогда к ним под окна, смотрел и ждал. Что он не мой сын, тоже понял много позже. У него такие же черные щупальца, как у тебя, – Гонт с усмешкой глянул на Илана. – Плотные, обхватят – и дышать нечем. Не может в моей крови быть такого. Мы, Варрани, другие, мать учила меня совсем по-другому. Мы не душим своей воле людей. И не от Нарданы это, она – совершенно пустая. У вас с ее сыном – адмиральское наследство...

Ардарес пошевелился на своем краю кушетки и квакнул:

– Мне... – но продолжать не стал. Его тронул собственным фоном Хозяин. Вернее, окатил ощущением холода с головы до ног, словно из ведра.

– Помощь была согласована с Вольным Наймом? – продолжил Илан.

– Зачем? У нас это, можно сказать, семейное дело.

Ардарес нахохлился против идеи такой семьи, но не посмел возразить.

– Подробнее, как ты помог, что сделал.

Тут Гонт впервые поглядел на Хозяина и какая-то попытка быть нечестным проскользнула в его перемешанной спиртом душе. Да, в пьяном состоянии он действительно мог не слушаться чужого фона. Чужая воля, попадая в его голову, начинала качаться и не подчиняться точно так же, как его собственная. Но Гонт отлично, на всю возможную честность, до донышка, понимал, что будет, если он продолжит говорить правду.

– Застрелил мальчишку, который правил повозкой, из самострела, а бабе свернул шею, – сказал он. – Никто нас не слышал, хотя она визжала.

– А потом?

– Сложил их в повозку, накинул сверху мешковину, отвез к берегу, ослику влепил под хвост репей, чтоб тот скакал подальше, повозку и трупы столкнул с обрыва в высокий прилив. Там сильное прибрежное течение, тела и обломки никогда не выносит в сторону города. Все просто.

– От кого ты узнал, что за женщина была тобой убита?

– От своих на Судной. Ее отец, старый могильный сыч Саом, объявил вознаграждение за любые сведения о дочери. Большое вознаграждение. Огромное. Полиция тоже искала. Я тогда изрядно боялся, что Нардана проговорится, но обошлось. Она смолчала, а мне не впервой...

Ардарес начал вставать со своего места, беззвучно открывая и закрывая рот. До этого момента он подозревал, прикладывал в уме одно к другому, но не осознавал до конца, о ком и о чем идет речь, но, когда понял полностью и окончательно, Хозяин ему уже не был препятствием. Поставщик протянул руки к Гонту с намерением схватить того за горло. И тогда своими щупальцами его прихватил Илан. Просто чтобы тот промолчал сейчас. Промолчал, ничего не сделал и хотя бы частично успокоился. Тьма растеклась по кабинету и заглушила почти всех. Ардарес не понял, что его душит, решил, внутренние переживания или попросту не хватает воздуха, взмахнул протянутыми руками и рванул ворот собственного кафтана. Гонт отклонился в сторону, будто так можно было избежать воздействия. Но через экзекутора, под портовой "честной водой", усиленной спиртом, и правда проходило, словно сквозь рыболовную сеть, не фильтруясь и не задерживаясь. Хозяин скривился, словно пережидая зубную боль. Аранзар поперхнулся и закашлялся. Джениш и телохранитель, как выразился Гонт, были "пустыми" и не почувствовали ровным счетом ничего. Для них одной безмолвной воли, даже усиленной кубом, было мало, таких подчиняют голосом.

– Пойдемте, господин Ардарес, обсудим, что вы хотели предъявить госпиталю, – спокойно предложил Илан, и собственное спокойствие ему сейчас стоило не меньше поединка на боевой звезде с кем-нибудь очень способным, вроде Вояки. Чуть тронул Аранзара за плечо: – Теперь твоя очередь. Допрашивай про Номо и про госпиталь.

Илан под руку вывел Ардареса в коридор и на комендантском посту – пустом, хотя должен быть ночной дежурный, – усадил на скамью.

– Я хочу стакан водки, – сказал Ардарес, растирая лицо руками. – Что же получается... Лау, мою любимую Лау велела убить моя же мачеха? Которая говорила, что на все готова ради семьи и ради моих детей?.. Но почему? Деньги?.. Доля в плантации была нужна ей еще тогда, с тех времен? Зачем? Чего ей не хватало? Ведь я всегда платил по всем ее долгам, и плантация была мне не нужна... Раньше я знал все свои проблемы, и все они решались деньгами. А теперь?..

Тут ничего нельзя было объяснить, пусть понимает, как умеет. Не будешь же делать еще хуже, говорить ему, что Лау хотела от него сбежать, что сын Нарданы мог наделать глупостей, потому что даже умный и жесткий человек, будучи влюблен, может их наделать. И тогда тайник на Тумбе ушел бы из ведома семьи, а дети Лау и Байро остались бы без наследства на Тумбе и на плантации, потому что неизвестно, как Саом расценил бы бегство дочери с чужим рабом. Как минимум, скандал поссорил бы почтенные семейства, породнившиеся ради взаимной выгоды. А, кроме того, Лау могла признаться, чьи в семье растут сыновья, и тут без наследства осталась бы сама госпожа Нардана, потому что полетела бы из семейного торгового предприятия вместе с младшим поколением хвостом вперед против ветра, теряя пух, перья и ломая когти.

Так что пусть у господина Ардареса в памяти останется его любимая Лау, а дома – сумасшедшая мачеха, которую ошибкой было пытаться снять с желтого яда (тут Илан свое поражение перед доктором Церецем готов был признать; ей желтый яд нужен был как воздух, иначе она затопила бы ненавистью и ненасытностью всю Арденну), и два сына, которых любит его новая жена, госпожа Ива, и которыми гордится он сам. И может быть, даже, если убрать традиционное семейное воспитание на беде, эти дети даже не научатся распускать щупальца, никто не заподозрит в них черную кровь, и все у них будет по-человечески. У них есть шансы вырасти хорошими людьми.

То,