детьми Черный Адмирал, вышвыривая в жизнь, словно котят в реку. Держали под контролем. Может быть, это и есть конечная цель? Кто должен был вырасти под таким давлением? Черные многощупальцевые каракатицы, которые захватили бы и затопили ядовитыми чернилами мир? Вот в этом, Илан считал, и состоит наибольшее преступление.

А Мышь наивная дуреха, слишком глубоко прониклась госпитальным принципом помогать всем, забыв, что нельзя вовлекаться в чужие проблемы душой — так не получится лечить. Сидит, горюет.

Что дальше? Дети красивой женщины в Бархадаре, записанные на Байро, свободны. Продажа их за хозяйские долги отныне незаконна. В идеале. Если в Бархадар озаботятся отправить бумаги, и эти бумаги успеют вовремя. А ведь Илан даже не знает точные сроки долговых обязательств, то есть на деле случиться может что угодно, девочки со смешными косичками могут быть уже проданы и перепроданы, и их нужно выручать. Ардарес этим не займется. Придется Илану.

— Я все понимаю, — сказала Мышь в наступившей тишине. — Это госпиталь. Здесь бывает. Я уже привыкла.

Она права. Бывает. Госпиталь. Привыкла. И Илан привык. Белый куб теперь в руки брать не хочется. Куб нужная, полезная, целебная вещь. Но у него внутри могила.

Нет, лучше Илан будет работать скальпелем под газовой лампой, как раньше. Даже если это отсталость и дикость. Зато теперь он точно знает, что, при всей искусности медицинских лап и совершенстве капсул, далеко не все хирурги из «Крепости» что-то сумеют, если лишить их фона. А Илан может.

— Кир Хагиннор приезжал, сказал, мчаться к нему сразу, как вы проснетесь, — передернув плечиками, сообщила Мышь. — Оставил мне карету с настоящим кучером. Ту самую, красивую, с золотыми гвоздиками. Прямо так и сказал: это тебе. Ну, я поеду, что ли? Или вы сами?

— Погоди, Мышь. Вторая ночная же. Нельзя в такое время к киру Хагиннору.

— Он сказал: в любое время дня и ночи. Едем?

— Нет. Давай сама. А лучше подожди до утреннего обхода.

— Так он волнуется же. Сначала приезжал почти сразу, как вы ушли. Нам не верил, сам все палаты обошел и весь второй этаж, сюда только не сумел войти, Кайя встала грудью и не пустила, сказала, нельзя мешать. Он уехал, через стражу снова вернулся. Все время спрашивал про вас.

Спасибо за информацию. Теперь есть подозрение, кто разбудил Черного Человека.

Фон бушевал по госпиталю в ту ночь, как море в штормовой прилив. Достаточно было иметь слабенькие ходжерские способности и двигаться против волны, чтобы найти и сам источник, и проводник, способный продвинуться ближе к источнику. Если Аранзар не послушался Джениша и вместо префектуры пошел в Адмиралтейство или сплавил туда донос — может быть, даже заготовленный заранее, — кое-что кир Хагиннор про Черного Человека знал.

— Он не за меня волнуется, Мышь, — покачал Илан головой. — Подожди, я сам узнаю, все ли в порядке. Ключ от уборной где?

Мышь достала из кармашка, подала. Илан, скривившись на правый бок, похромал за кубом.

— Доктор, вы там в зеркало на себя поглядите, — посоветовала Илану в спину Мышь. — Чтобы потом не удивляться, отчего на вас люди злые.

В уборной было темно. Наощупь Илан нашел окно и открыл его настежь. Светлее не стало, огрызок луны ушел куда-то за башни дворца и светил с другой стороны. Было свежо, но не холодно. Ветер пах морем и скорой весной. Илан подобрал с пола испачканный куб, поставил на подоконник, сел рядом. И понял: он не видел снов. Совсем никаких, за все сутки. Значит, что-то в голове все же пережглось. Да и к лучшему, если так.

А теперь стряхнуть с себя оцепенение, вызванное последней новостью. Внутренний дар на месте, жужжит, как боевая звезда, выспался и готов к визиту в «Крепость».

— Я понимаю, чего вы на Хофре такие тошные, — говорил государь — поначалу из серой мглы; Илан его слышал, но не видел. — Это ваши предки все придумали, всю эту дурь. Бюрократию развели, протоколы, процедуры, таймеры, отчетность...

— С чего я вдруг тошный? — голос Обморока.

— Ты один нормальный... — сказано тоном «на самом деле нет».

Поле зрения прояснилось. Стены операционной сблизились, превратив безразмерное помещение в небольшую комнатку, аналог больничной палаты. Капсулы в ней уже не было, просто койка — плавающая в воздухе, как плавали в командном зале кресла. Человеческая такая, нормальная койка, привычная — с подушкой, простынями, одеялом. За койкой сбоку журнал состояния пациента из бегущих огоньков и какие-то коленчатые трубки, почти сливающиеся со светло-серыми панелями стен. Илану на миг показалось, что в Обмороке проснулись светлые, но неправильные чувства, потому что государь лежал головой у него на плече. Потом Илан рассмотрел, что эти двое не обнимаются, просто Обморок, сидя рядом на полу, помогает подопечному держать в зажиме анализатора запястье, бормочет: «Ну?.. И в какое дупло это нужно втыкать?..»

Отлипла гибкая лапка скарификатора, оставив на коже темную полоску, залепленную кровоостанавливающей пленкой, отлип и Обморок. Уложил больного поудобнее, поправил подушку, подоткнул сползшую простыню.

— Доктор! — первым заметил Илана Обморок и завертел головой, словно доктора можно было увидеть.

Впрочем, Илан не знал, могут они его видеть, или только чувствуют присутствие фоном.

— Живой! — неподдельно обрадовался Аджаннар. — Мы так боялись, что ты остался внутри! Не поняли, вышел ты или нет.

— Живой, — подтвердил Илан. — У вас все в порядке? Не выглядите счастливыми...

— Мы счастливы, — быстро ответил Обморок.

— Не очень, — заявил Аджаннар. — Доктор, скажи ему, чтоб он больше так не делал.

— Как?

— В лоб меня не целовал!

— Я тебя не целовал! — возмутился Обморок. — Я проверял температуру тела!

— Кто тебя научил так проверять температуру? — продолжал сердиться государь. — Вот датчики, вот монитор, читай оттуда, если беспокоишься!

— Бабушка научила. У нас на острове все так проверяют.

— А у нас на острове все так с покойниками прощаются! И всё, не лезь ко мне, я сам.

— Я видел, как ты сам! Даже не надейся. Нет, я тебя сюда привел своими ногами, я тебя так же отсюда и выведу. И мне плевать, как ты к этому относишься. Сам он...

— Ну-ну, — сказал государь и добавил, словно передразнивая голос Обморока: — «Войдииите»...

— Вы чего ссоритесь? — удивился Илан. — Где единомыслие Крыла?

— Да потому что у