Ленина? Одухотворен ли я так же, как он? Отдаю ли я всего себя делу, в которое уверовал, так же, как он? Посвятил ли я свою жизнь тому, чтобы помочь людям всего мира добиться справедливости и счастья?»

Я хотел бы дополнить этот рассказ фактом, который стал мне известен уже после того, как рассказ был написан.

Новое, пятое издание собрания Сочинений В. И. Ленина воспроизводит запись Владимира Ильича в календаре, относящуюся к встрече с Горьким. Публикация сопровождается краткой биографией Девиса («...американский общественный деятель, педагог, социолог. В 1916—1918 годах был в России. Сочувственно отнесся к Октябрьской социалистической революции. Был одним из организаторов сбора средств в Америке голодающим в Советской России... Неоднократно посещал Советский Союз. Является активным участником движения борьбы за мир») и комментарием, который меня особенно заинтересовал.

Вот он: «Запись об 1 млн. долларов относится к Джерому Девису, принимавшему активное участие в сборе продовольствия и денег в США для голодающих Поволжья. Д. Девис приезжал в Петроград по делам голодающих и встречался с А. М. Горьким незадолго до его беседы с В. И. Лениным».

Мне было приятно узнать, что эта короткая справка учитывает результаты моего поиска.

МОСТ ИЗ ГОДА В ГОД

Да, мост из года в год, из той заповедной поры, когда над тусклыми невскими водами взвился красный стяг в завтрашний день.

В самом деле, что мы знаем о людях, с которыми нас свел Ленин, если их вчерашний день соединить с днем сегодняшним и даже завтрашним? Многие из них прожили долгую жизнь после революции. Отступили они от убеждений своей молодости или остались верны им? Итак, мост из вчерашнего дня в день сегодняшний...

Роберт Майнор.

Бесси Битти.

Билл Хейвуд.

Сегодня Ленин — это целый мир, огромный и богатый. Если на карте этого мира осветить только одну точку — Ленин разговаривает с Америкой — картину, очевидцами которой мы станем, не легко объять. Разумеется, в своих беседах с людьми, приехавшими из-за океана, Ленин был и доброжелателен и радушно терпим. Но главное в ином: Ленин был непримирим, когда речь шла о принципах, он был непримирим железной ленинской непримиримостью, не боящейся сказать другу «нет», если он заблуждается.

Итак, перебросим мост из года в год...

Помните Роберта Майнора, вольнолюбивую, храбрую и такую талантливую натуру? Майнора-художника, своеобразного летописца русской революции, чьи рисунки одинаково хороши по исполнению и заложенной в них мысли, обычно остро отточенной, исполненной и ума и юмора? Майнора-публициста, редактора «Дейли уоркер»? Майнора-трибуна, вожака рабочей рати? Помните его воспоминания о русской революции и встречах с Лениным?.. Помните этот эпизод, когда, не разобравшись в сути дела, он решил просить Ленина вступиться за американца, отданного суду трибунала, и ответ Ленина: «Дезертировал... Похитил жалование полка... Не могу ходатайствовать...». Помните Майнора?

Здесь в камере дежурит бессменно.

Но я услышал с воли твой привет.

И льется сверху ясный звездный свет,

Ко мне сюда проникнув через стены...

Это Лоуэнфелс. Его «Сонеты о любви и свободе». Их колыбелью были камни одиночной камеры. Как писал поэт, он обратился к этой древней форме, чтобы сплести воедино старое и новое, традиционное со злободневным. Сонеты больше, чем остальные шесть книг Лоуэнфелса, стали известны миру: их издали во Франции и Индии, Латинской Америке и Германии, в Китае, Италии, Польше. Язык сонетов живописен и точен. Именно точен. Это язык человека, привыкшего иметь дело с материалом, который требует крепкого и верного резца. Быть может, это характерно для Лоуэнфелса. Он не только поэт, но и ученый-литературовед — знаток Уолта Уитмена.

Стоит ли говорить, как интересно было одно сочетание этих двух имен: Лоуэнфелс и Майнор. Но почему Лоуэнфелс и Майнор? Мне сказали, что поэт знал Майнора. Я послал письмо Лоуэнфелсу. То, что он рассказал о Майноре в этом письме (в нем описано три эпизода, на первый взгляд малоприметных) , освещает и облик и жизненный путь этого человека.

Вот письмо Лоуэнфелса о Майноре.

«Я встречался с Робертом Майнором несколько раз в 1940—1950 годы. В ту пору он являлся одним из руководящих деятелей Коммунистической партии. Он был грузноват, высок и возвышался над собеседником подобно башне.

С трибуны он говорил медленно, по записям, подчеркивая свои мысли естественными жестами. Я его помню в Филадельфии вскоре после Пирл Харбора — он был главным докладчиком на митинге, созванном Коммунистической партией:

— Сейчас все зависит от победы в войне. Все остальные факторы занимают второстепенное место. Мы все должны подчинить делу победы.

Как-то Майнор выступал на собрании Мюзик Фаунд Холл в Филадельфии. Я был тогда филадельфийским корреспондентом «Дейли уоркер». Накануне мне удалось добыть интересные факты для статьи (забыл сейчас какие), не имеющие, впрочем, ничего общего с темой митинга. Я отозвал Боба Майнора в сторону, сообщил ему об этих фактах и спросил, написать ли мне эту статью или передать ее по телефону (я адресовал этот вопрос Майнору, зная о его опыте работы в газете). Он ответил:

— За долгие годы работы в газете я постиг истину: новость — только тогда новость, когда она — новость.

В другой раз, тоже в Филадельфии, я сопровождал Майнора из гостиницы в зал, где он должен был выступать. В тот раз, как мне припоминается, впервые мы оказались с ним в комнате один на один.

Я постучал в дверь — он сказал: «Войдите». Он сидел на кровати, заваленной бумагами и книгами. Я взял одну из них, она была на немецком языке.

— Что вы делаете? — спросил я.

— Изучаю Маркса, — ответил он.

Для него было типично делать все тщательно, обращаясь к первоисточникам.

Последний штрих. Наш районный руководитель в Филадельфии вышел из партии. Это было примерно в 1944 году. Я обедал с Бобом Майнором и в разговоре сказал что-то о хороших качествах Дэрси (так звали этого человека). Боб ничего не ответил, но тень гнева прошла по его лицу, как темное облако. Я знал, что был неправ. Не сказав ни слова, Боб Майнор дал мне понять то, что я никогда после не забывал: «Человек, переставший быть коммунистом, не имеет хороших качеств».

Помните Бесси Битти, доброго и храброго друга Рида и Вильямса, вместе с которыми она была в Зимнем в исторический день штурма? Помните ее записки, исполненные участия и восторга перед суровой романтикой революции, перед