должна это иметь, а если нет, пожалуйста, сообщите мне, и я постараюсь выслать эти книги Вам, как только попаду в Америку (книги изданы в тридцатых годах и с тех пор не переиздавались).

Я собираюсь туда, чтобы издать свою автобиографию, экземпляр которой я Вам оставила (в гранках). Я вышлю Вам законченную книгу, как только она выйдет, чтобы Вы могли использовать уже откорректированные главы для напечатания в «Иностранной литературе». Я прошу Вас написать мне до моего отъезда в США, который состоится числа 15 октября. Мне очень хочется услышать о Ваших планах, можете ли Вы опубликовать в Вашем журнале мою длинную статью о Ленине и Стеффенсе, и то ли это, что Вам нужно? В США я достану Вам фотостатьи «Писем Стеффенса», где говорится о Ленине, и, возможно, отрывки из «Автобиографии», где он рассказывает о встречах с Лениным, написанной его рукой. У меня есть первоначальный экземпляр «Автобиографии» и оригиналы многих его писем. Подлинники работ Стеффенса находятся в Колумбийском университете, куда я их сдала после его смерти с тем, чтобы они были доступны для студентов и ученых. Интересно, что сейчас в США и в Западной Европе, как и в СССР, усилился интерес к Ленину, к первым годам существования Советской власти и к Линкольну Стеффенсу и его работе. ...С сердечным приветом,

Ваша Элла Уинтер».

А вслед за этим пришла статья Уинтер и стопка великолепных фотографий Стеффенса и Уинтер, в том числе редкие семейные, где Линкольн и Элла сфотографированы с сыном. Статья так и называлась: «Ленин и Линкольн Стеффенс». Там есть строки, которые прямо отвечают на вопрос, интересующий нас: каким Уинтер помнит Стеффенса после того, как он вернулся в 1919 году из Москвы. Ответ Уинтер достаточно лаконичен, но точен — кстати, она воспроизводит и знаменитые стеффенсовские слова, сказанные им Баруху по возвращении из Москвы:

«...В 1919 году в Париже, когда я впервые встретила Стеффенса, он рассказал мне о своей беседе с Лениным. Стеффенс как раз вернулся из Москвы, куда ездил с миссией Буллита. Это была секретная миссия, имеющая целью выяснить, действительно ли эти непонятные большевики хотят мира и на каких условиях участники мирной конференции — президент Вильсон и Ллойд-Джордж, сеньор Орланди и Клемансо могли бы с ними договориться. В то время мало кто знал об этих ужасных, делающих революцию большевиках. Линкольн Стеффенс был проницательным наблюдателем. Он с большим интересом отнесся к своей первой встрече с Владимиром Ильичем. По возвращении в Париж он сказал и с тех пор эти слова, по крайней мере в Америке, стали крылатыми: «Я был в будущем, и оно прокладывает себе путь».

ЗАПИСЬ В КАЛЕНДАРЕ

Вы могли видеть этого американца в Москве. Ему за семьдесят, но его светлые, не замутненные годами глаза полны живой зоркости. У него широкий шаг, неторопливый и мягкий. Он очень высок, и его белая голова видна издали...

Да, все началось с ленинской записи. Она была более чем лаконична. Всего одна строка.

«Джером Девис, балтиморский профессор, 1 милл. долларов».

Ленин, обычно подчеркивающий в своих записях лишь особо важное, отметил эту строку двумя жирными линиями...

Джером Девис?

Я вспомнил вьюжный ноябрь сорок третьего года, фронтовую дорогу на Смоленск, уже лежащую под снежным настом, и человека в меховой шубе, крытой жесткой парусиной. Березка у дороги, под которой он стоял с нашим солдатом-бородачом, успела расцвести морозным снегом и обнажиться, а беседа их все продолжалась.

«А знаете, — сказал мне Джером Девис, когда мы ехали с ним белым полем, — все мои корреспонденции в «Торонто стар» посвящены одной теме: русскому солдату, каким я увидел его теперь и каким знал в ту войну».

Джером Девис не оговорился: в ту войну.

Из того немногого, что Девис рассказал мне тогда, я узнал, что впервые он приехал в Россию еще до революции и покинул ее летом семнадцатого года, хотя и возвращался сюда неоднократно позже: в двадцать первом, в двадцать седьмом и в начале тридцатых годов, при Рузвельте...

«Да, при Рузвельте, — заметил Девис, — но я тогда допустил ошибку...»

В тот раз я не решился спрашивать Девиса, что он имел в виду, надеясь, что он сам пояснит смысл своей фразы.

Как-то весной сорок четвертого года в румынском городке Ботошани, который накануне заняли наши войска, Девис рассказал мне о встрече с Франклином Рузвельтом.

«Это было в тридцать третьем году, в том самом году, когда Рузвельт решил признать Советскую Россию, — сказал Джером Девис: — Но, прежде чем сделать этот шаг, президент захотел говорить со всеми, кто знает Россию. Среди них был и я. Президент сказал мне: «Я хочу признать Россию», и я сказал президенту: «О’кей!» В тот раз я ушел из Уайт-Хауз лишь на другой день. Много часов я рассказывал президенту о России. Но потом президент задал мне второй вопрос, и я сделал ошибку. Вы хотите знать, какую?.. Рузвельт спросил меня, что я думаю, если он назначит американским послом в Россию Вильяма Буллита... Я знаю, что Буллит хорошо говорил о своей поездке в Россию в девятнадцатом году, и я ответил: «О’кей!» Это и была моя ошибка. Надо было сказать «ноу», а я сказал «о’кей» ...Буллит был не лучший наш посол в России...»

Я смотрел на Девиса и думал: «Что заставило этого человека, теперь уже немолодого, столько лет прожить в стороне от дома?» Было в нем что-то от подвижника, искателя истины, отправившегося в нелегкий поход, а от начала похода до конца — что от начала до конца жизни.

Все это пришло мне на память, когда я вновь перечитал ленинскую запись:

«Джером Девис, балтиморский профессор, 1 милл. долларов».

Кстати, теперь я заметил, что вся запись, в которой содержится строка о Девисе, выглядит в виде двадцатистрочной колонки: каждая фраза — строка. Запись предельно сжата, но общий смысл ее ясен: речь идет об издании работ ученых Петрограда. Под своеобразной рубрикой «Редакция за нами» Ленин записал имена ученых, которые могли бы взять на себя редактирование этих работ. Там есть такое имя: Пинкевич. Да, да, доктор педагогических наук А. П. Пинкевич, который возглавил Комитет по улучшению быта ученых после отъезда А. М. Горького за границу. «Пинкевич, принять (до субботы, здесь, в Москве). Найти через Горького». Так и написано: «Найти через Горького». Имя Горького стоит и вначале, и, таким образом, вся запись идет как бы под знаком