поместятся. Самое значительное совершится за монтажным столом. Я жду долгожданной минуты — это всегда увлекательно.

Я знаю, откуда у Вильямса это сравнение с кинокадрами и киномонтажом. Люсита, жена и друг Вильямса, говорит, что Альберт один факт, одну мысль записывает пять, семь, десять раз. Этот метод, по словам Люситы, подсказал Вильямсу Линкольн Стеффенс. Вот как это было. Вильямс навестил Стеффенса. В этот день у Стеффенса были и другие гости. Вильямс заметил: в течение дня хозяин вновь и вновь рассказывал одну и ту же историю. Новому гостю — по-новому. Это настолько поразило Вильямса, что он не преминул выразить хозяину свое удивление. Нисколько не смутившись, Стеффенс ответил, что, как он полагает, каждая история имеет одну верную версию. Но прежде чем удастся нащупать твердое ядрышко этой верной версии, необходимо повторить рассказ много раз. Иначе говоря, Стеффенс делал то, что делает кинорежиссер, снимающий фильм: каждый эпизод снимается много раз. Делаются, выражаясь киноязыком, дубли. В фильм попадает лучший. Видно, это объяснение показалось Вильямсу настолько убедительным, что он сделал метод Стеффенса своим.

— Но вот что интересно, — продолжает Вильямс. — Ничто так не может встревожить память, встревожить и обновить, как встреча с местами, где события произошли... Не просто в моем возрасте собраться в дорогу, столь дальнюю и трудную, как поездка в Россию, но собраться надо, — я еду за памятью, за молодостью, за новой книгой...

Вильямс рассказывает об Америке, об Оссайнинге, где он живет, о людях разного профессионального и социального облика, которых он видит в Оссайнинге, и нет, нет да задаст вопрос: «А над чем работаете вы?.. Что это будет за книга по жанру, по манере, по колориту?..» Мне кажется, что он спрашивает тебя об этом и по соображениям такта. Он точно хочет сказать этим: «Я отнюдь не переоцениваю значение своей работы, отнюдь... и вниманием к труду товарища подтверждаю это».

— Вот вам мой совет, — произносит Вильямс, когда мы оказываемся на улице. — Не будьте рабом материала, не давайте ему взять вас в плен. Главное — сберечь дух событий... — он останавливается и внимательно смотрит в пролет улицы. — По-моему, там стоит Люсита, — произносит он, не отрывая глаз; там действительно в кругу друзей стоит Люсита Вильямс.

Он прибавляет шагу, говорит волнуясь:

— Когда будет готова книжка, пришлите ее мне... Впрочем, я уже просил об этом кого-то...

Люсита убыстряет шаг, а я думаю: так вот она какая, Люсита Вильямс, храбрая спутница Риса на тысяче- и тысячекилометровом его пути по России. Она знала Поволжье, объятое злым огнем голода, и архангельские топи и гати, и украинские села, где-то рядом с гоголевской Диканькой, — небогатые поля и нивы неоглядной нашей страны, куда на годы и годы ушел Рис, решив проникнуть в суть того большого, что волновало его тогда: насколько крута дорога России, идущей по пути, который указал ей Ленин. Но что заставило молодую женщину бросить родные берега и обречь себя на жизнь подвижницы? Наверно, любовь — она все может. Но, мне так кажется, не только любовь, но и верность идее, которая с годами и для Люситы определила смысл жизни.

Сейчас Рис протянет руку, большую и белую, чуть-чуть расслабленную, и простится. Если он и в этот свой приезд не сказал ничего о новой книге, значит, работа над нею не продвинулась настолько, чтобы можно было об этом говорить.

2

Вильямс вернулся в Москву через полтора года.

Мы идем с Вильямсом улицей Качалова. Полуденное небо кажется белым, но здесь хорошо. Иногда купы старых деревьев оказываются над нами, заслоняя знойное небо, и мы невольно замедляем шаг.

— Я как-то слыхал, что после окончания «Десяти дней» Рид задумал новую книгу... — замечаю я.

— Да, при этом написал несколько очерков, которые должны были в нее войти, — говорит Вильямс.

— Верно ли, что то была книга о Ленине?

— Да, так задумал ее Рид. Я понимаю его: не было задачи труднее и благодарнее ни вчера, ни сегодня, — произносит после некоторого раздумья мой собеседник.

— Не хотите ли вы сказать, дорогой Вильямс, что ваша новая книга призвана решить эту же задачу?

— Да, я хочу сказать именно это, — произносит Вильямс.

Прошла машина, прошла осторожно, будто опасаясь вспугнуть тишину, которая наступила вслед за последней фразой Вильямса. Значит, новая книга Риса посвящена той самой теме, которую избрал для своей будущей большой работы Джон Рид. Вильямс пишет о Ленине, в этот раз не только о Ленине — революционном стратеге, но и государственном деятеле, строителе, кремлевском провидце, чья вера и решимость указали России ее новую дорогу. Истинно, нет задачи труднее и благодарнее.

— Не следует ли, дорогой друг, ваш ответ понимать так, что работа над рукописью близка к завершению?

— Ну, что ж... можете понимать и так, — отвечает Вильямс все так же добродушно и становится строгим. — Вы сберегли мой нью-йоркский адрес?..

Вильямсы уехали. Быть может, они уже достигли американского берега. Друзья Вильямса звонят друг другу: «Вы имеете что-либо от Риса?» (И в Москве его зовут так.) Иногда эти звонки настойчиво тревожны, и это тоже понятно: семьдесят восемь — немало. Наконец пришло первое письмо: он здоров, набирает силы. В Оссайнинг полетели письма. Послал свое и я, вместе с книгой, только что вышедшей. Вильямс просил прислать, сказал, что нужна для работы. Такое ощущение, что книга пошла не только к Вильямсу, но и к Риду, Стеффенсу, Майнору. Ведь он явился к нам из той героической поры. Нелегко ждать, когда ты убедил себя в этом. Прошел месяц, второй. Говорят, Вильямс вновь заболел, сейчас в больнице. И вот декабрь шестьдесят первого. Пришел пакет из Америки. Обратный адрес не вызывает сомнений: «Альберт Рис Вильямс, 116, Хейкесавеню, Оссайнинг, Нью-Йорк». Медленно распечатываю. Такое впечатление, что лощеная бумага грохочет — так жестка она и крепка.

Прочел один раз, второй. Дело не в добрых словах, адресованных книге, а в неизмеримо большем: есть в этом письме светлое ощущение революции как самой сокровенной и неизгладимо-мужественной поры в жизни человека.

«Только теперь я закончил чтение вашего рассказа о встречах и беседах Ленина с американцами... Я почувствовал, что вновь шагаю по улицам и площадям революции, пересекаю мосты Невы, прохожу воротами Кремля, иду кремлевскими скверами...»

Была в этом письме стариковская мудрость и доброе напутствие:

«Как я уже отмечал, это письмо с