выражением благодарности должно было быть послано вам несколько недель назад. В этой связи оно должно было явиться и моим поздравлением с годовщиной Октября. Но мы говорим: «время бежит», и как быстро! — могу добавить я. И вот уже теперь, когда на меня надвигается 1962 год, я приношу свои поздравления с Новым годом, и я, очевидно, первый из поздравивших вас. Пусть наступающий год принесет мир этой земле. Примите мои поздравления с Новым годом».

Во мне еще жило волнение, вызванное этим письмом, когда пришла телеграмма из Америки, телеграмма, которой мы все так боялись и так старались отвратить хотя бы в своем сознании: умер Альберт Рис Вильямс. Теперь я перечитывал письмо Вильямса, и мне открывался в этом письме все новый смысл: «Пусть 1962 год принесет мир этой земле». В этой фразе и великая страсть к жизни, и завещание живым, неумирающее завещание, которое хотел оставить и оставил Вильямс: «Мир — земле».

Но вот вопрос насущный. «А закончил ли Вильямс книгу, над которой работал все эти годы?..» Вильямс говорил, что работа близка к завершению... Мне так кажется, что Вильямс успел «отснять» значительный материал и готовился сесть за монтажный стол... Но успел ли?

3

С тех пор прошли и те два года, которых недоставало Вильямсу, чтобы отметить свое восьмидесятилетие. На торжествах по случаю этой даты была Люсита Вильямс.

— Когда я познакомилась с Альбертом, среди тех девяти соперниц, которые противостояли мне, была одна, которую я считала самой серьезной, — Россия... — произносит Люсита, и глаза радостно светлеют. — У меня было одно средство совладать с этой соперницей: поехать вместе с Альбертом в Россию... И я это сделала.

Мы уславливаемся встретиться с Люситой Вильямс в гостинице «Советская», в которой она останавливалась и прежде. Все вопросы, которые я намерен задать Люсите, у меня собрались в одном: «Как новая книга Вильямса?.. Что он успел сделать?..» Пока я думаю над тем, каким поводом воспользоваться, чтобы подступиться к главному, Люсита протягивает руку помощи:

— Альберт успел сделать главное — книга написана.

— Это книга о Ленине?

 — Да, о Ленине и Октябрьской революции.

— В ней есть нечто новое?..

— Да, разумеется.

— Вы привезли ее?

— Две главы.

Наверно, Люсита Вильямс понимает, какое волнение охватывает меня.

— Вы, конечно, помните этот диалог между Лениным и Вильямсом на броневике в Михайловском манеже, — произносит она. — Помните и то, что Рис, смело ринувшийся в бой (какое счастье заговорить по-русски, да еще с такой аудиторией!), был вынужден признать, что у него для этого нет необходимых знаний, и обратился за помощью к Ленину, который находился рядом. Все это известно. Неизвестно другое, как мне кажется, не менее важное, что явилось своеобразным продолжением разговора Ленина и Вильямса... Две главы. Хотите прочесть? — улыбается она. — Сейчас?

Люсита склоняется над стопкой рукописных страниц, отыскивая нужные главы. Свет настольной лампы, пригашенный матерчатым абажуром, обтекает ее лицо. Нет, она не была похожа на Вильямса. Маленькая, с сухими и добрыми руками, она казалась человеком иного, чем Вильямс, типа. Но вот сияние глаз, именно сияние, не утратившее своей силы, несмотря на возраст, и улыбка, медленно разгорающаяся, в которой и робкое участие, и радушие, и зоркое внимание к тому, что составляет мир твоих забот и дум, — все это от Вильямса.

Я читаю.

Да, пожалуй, Вильямс рассказал здесь нечто такое, чего еще не знали. Оказывается, в 1918 году Владимир Ильич предложил создать из американских друзей небольшую группу для изучения принципов марксизма. «Если вас соберется четыре-пять человек, я постараюсь найти время, чтобы раз в неделю заниматься с вами», — сказал Ленин. Вильямс тогда не воспользовался предложением Владимира Ильича и не мог простить себе этого всю жизнь, как не могли простить ему и американские друзья, которым он это рассказывал. «Я пытался объяснить, — вспоминает Вильямс свои разговоры с друзьями, — но все мои доводы с раздражением отметались. Только сумасшедший мог упустить такой случай. Какая была честь для меня! Так ведь это было равносильно тому, чтобы учиться теории относительности или квантовой теории у Эйнштейна, равносильно возможности беседовать с Сократом в Афинах... Скорее всего, это произошло где-то между 1 января и 18 февраля, когда в Россию вторглись немецкие войска. Как рассказывал мне товарищ Рейнштейн, Ленин говорил ему, что Вильямсу, возможно, недостает полного понимания большевистских принципов и идей. Очевидно, это делало меня подходящим кандидатом... Из этого следует вывод, что Ленину было приятно заниматься обучением не слишком закаленного в политическом отношении американского радикала... Я убежден, что это было просто обычное проявление его привычки давать людям именно то, в чем они нуждаются больше всего, и в этом не было ни малейшего оттенка благотворительности... Вспоминалось, что в одном из двух утерянных писем ко мне шла речь об этой группе по изучению марксизма. Ленин говорил мне, что занятия с небольшой группой были бы для него развлечением и отдыхом... Мой отказ заниматься в той группе не изменил наших отношений. Ленин уважал убеждения каждого человека и никого не принуждал идти дальше, чем тот хотел сам...»

Стоит ли говорить, насколько значительно все, что рассказал Вильямс. Мы знали, что за годы революции Ленин приобрел среди американцев много друзей. У Ленина были основания предполагать, что люди эти могут стать убежденными марксистами. Кстати, зимой восемнадцатого года все они были в России. Идея маленькой академии не удалась, но многие из тех, кто испытал на себе влияние великого учителя, стали воинами за американскую свободу.

Мы прощаемся с Люситой Вильямс в надежде встретиться вновь в ближайшие год-полтора. Я выражаю надежду, что в следующий приезд Люситы Вильямс в Москву буду иметь возможность ознакомиться с новыми главами книги Альберта Риса Вильямса.

— Работа велика? — спрашиваю я.

— Да, конечно, — замечает Люсита задумчиво. — Надо еще и еще прочесть то, что он оставил в рукописи. Каждая запись должна быть расшифрована и осторожно переписана. Все, что составляет рукопись книги, надо собрать воедино... Но я должна, — она подносит руку к виску, ей трудно говорить. — Вы понимаете: должна...

4

Люсита Вильямс уехала. Я получаю от нее все новые письма. Увлечение, с которым работал над новой книгой о Ленине Вильямс, передалось его другу. Немного слов в письмах Люситы о книге мужа, но очевидно одно: нет для Люситы дела важнее. Она работает.

И вот осень шестьдесят шестого —