Люсита в Москве. Все та же гостиница на Ленинградском шоссе. Добрые глаза, сохранившие блеск и сияние молодости, добрые руки. Только в голосе усталость — видно, дорога была нелегкой.

— А как книга?

— Книга — здесь.

— Вся?

— Да, разумеется.

Сейчас я вижу: два больших чемодана, лежащих на полу, распахнуты, в них рукописи. Но Люсите еще нужно несколько дней, прежде чем она сможет усадить тебя за стол и пододвинуть папку с рукописью. Я жду, а в укромной комнатке гостиницы (кажется, что это все та же комната, в которой я бывал у нее прежде) ни ночью, ни днем не гасится свет — Люсита работает. Ее советские друзья, как могут, пытаются ей помочь.

Из Горького приехала Ирина Киреева. Приехала и попросила Люситу принять ее. Киреева — университетский работник, литературовед, Вильямс, его наследие — специальность Киреевой. Несколько последних лет она отдала собиранию и изучению текстов Вильямса. И того, что он напечатал в СССР, и того, что в разное время опубликовал у себя на родине. В силу факта, значение которого трудно переоценить, две женщины, не знавшие друг друга, оказались союзницами в главном, что определяет их жизнь и их призвание в жизни. Одна подвигнулась на этот труд, руководимая сердцем, другая мыслью, что работа эта очень нужна ее соотечественникам. «Бывает же так: человек явился, когда он особенно нужен, — сказала мне Люсита. — Рис любил Волгу...» Встреча с женщиной из Горького настраивает ее на лирический лад. Наверно, она думает о том, что память России благодарна. В далеком Оссайнинге умер друг русской революции Альберт Рис Вильямс, а дети России продолжают разговаривать с ним, как с живым.

В эти дни я смотрел с Люситой новый фильм о революции. В фильме — Альберт Рис Вильямс. Если не ошибаюсь, впервые в художественном кино. Фильм показывался для Люситы, и в затемненном зале было не больше десяти человек. Я сидел с Люситой рядом. Было понятно ее состояние. Быть может, ей было чуть-чуть страшно. Как бы талантлив и честен ни был артист, он никогда не сравнится с тем, что она хотела бы сегодня увидеть. Не много храбрости, наверно, было и у тех друзей Люситы, которые пригласили ее смотреть фильм. Они понимали: как ни доброжелательна Люсита, она способна сказать: «Нет» — здесь она бескомпромиссна. Она сказала: «Да». Это прежде всего относилось к актеру, сыгравшему Вильямса, — им был эстонский актер Оя. Чем-то незримым, но очень верным он убедил ее. В фильме воссоздан тот знаменитый эпизод в Михайловском манеже, когда Вильямс решился говорить с трибуны по-русски и, обнаружив, что ему недостает слов, обратился за помощью к Ленину. Диалог между Вильямсом и Лениным развивался стремительно при поощрительном внимании всего зала. В общем, актер уловил нечто такое, что заставляло верить. В этот вечер Люсита увидела Вильямса. Живого. Наверно, слова, что Россия не дала умереть Вильямсу, — не пустая фраза.

А работа в комнатке Люситы на Ленинградском шоссе, кажется, идет к концу.

Звонит Люсита — рукопись можно читать. Чемоданы распахнуты, как в первый день приезда, но на столе лежит папка с рукописью — действительно, можно читать.

Велик первый день революции, но не менее велик день второй... именно этот второй день призван обнаружить, что дала революция людям. Вильямс вернулся в Россию, чтобы увидеть этот второй день. И поселился на Волге, на Украине, у Белого моря, чтобы увидеть этот второй день. И по этой причине приезжал к нам еще много раз. Все по той же причине — чтобы увидеть второй день нового мира. Ему повезло, нашему другу Альберту Рису Вильямсу. Из тех знаменитых пяти американцев, кто видел русский Октябрь, — Рид, Вильямс, Робинс, Брайант, Битти — он один перешагнул предел шестидесятых годов. Это преимущество немалое. Это значит, что он видел и взлет нашего индустриального могущества, и великую ратную победу над фашизмом, и наши большие свершения в науке — решение космической задачи. Это же счастье — дожить до тех заповедных дней, когда страна Октябрьской революции выводит на орбиту первый спутник Земли... Разумеется, Вильямс был свидетелем не только наших побед, но и наших ошибок — тем более ценны и значительны выводы, к которым приходит в своей работе наш друг. Таким образом, в книге, которую задумал Вильямс, он решил использовать преимущества, которые ему давали его почти восемьдесят лет: взглянуть на Октябрь из этого второго дня.

Есть удивительное свойство памяти: человеку, прожившему большую жизнь, часто стоит немалого труда вспомнить то, что было совсем недавно, но он отлично помнит то, что было на заре его жизни. Память Вильямса обладала этим свойством. Впрочем, октябрьские события Вильямс запомнил не только поэтому. Сами события были неповторимы по своей значимости. Вильямс тогда же написал множество статей, а вслед за этим свои знаменитые книги. Он воссоздал эти события в многочисленных выступлениях перед Америкой — каждый эпизод был повторен там многократ.

Автор увидел Октябрь в перспективе событий, которые свершились благодаря Октябрю. Пусть Вильямс не говорит о победе над фашизмом, победе, которой мир обязан Советской стране. Пусть в книге физически не присутствует мир стран социализма, вызванный к жизни победой в войне. Пусть зримо не обозначено бытие народов, обретших независимость благодаря победе над фашизмом, а следовательно благодаря Октябрю. Пусть всего этого нет у Вильямса, но дыхание этих событий ощутимо в книге нашего друга.

Говорят, что Вильямс работал над книгой семь лет. Вернее же сказать, что он работал над нею все годы, прошедшие после революции. Нет, он не просто возвращался к этой книге в помыслах своих. Все годы в квартире Вильямса в Оссайнинге под Нью-Йорком собиралась библиотека о русском Октябре. Складывалось досье прессы. Записывались главы, страницы, пассажи, строки. И разумеется, читались друзьям. Но иногда круг друзей опасно суживался, и Вильямс оставался вдвоем с человеком, которого ничто не могло от него отторгнуть. Вдвоем, как на кочующей по морю льдине. Работа прекращалась? Если бы остался один, она, пожалуй, прекратились бы. Но человек, бывший с Вильямсом рядом, никогда не оставлял его одного. Никогда — как бы круто ни пролегли жизненные маршруты Вильямса. Ни в украинском селе, где Вильямс познавал колхозную проблему, став механиком. Ни на Волге, где он изучал принципы советской педагогики, работая воспитателем в колонии для беспризорных. Ни на Русском Севере... Если у человека, оказавшегося в другом крае земли, была необходимость, чтобы рядом с ним была его Америка — разговаривать с нею, делать ее поверенной твоих трудных дум, осторожно торить с