А каков сам Вильямс, какую веру поколебал в нем Октябрь, в какую веру обратил?..

«И вот теперь в Смольном, вглядываясь в суровые лица людей, напряженно ловящих каждое слово, я почувствовал, как во мне поднимается горячая волна симпатии к красногвардейцам, матросам и солдатам, так замечательно выполнившим свой революционный долг. Только ослепленные предрассудками люди, подумал я, могут остаться к этому равнодушными...»

Я заканчиваю чтение и долго не могу отнять глаза от страницы, которая лежит передо мной. Ну, конечно же, это исповедь друга, для которого встреча с Лениным и Россией явилась началом большого пути.

— Ну, как? — спрашивает Люсита.

Часом позже мы расстаемся. Очень хочется, чтобы книга Вильямса — плод его благородных раздумий о Стране Советов поскорее увидела свет. Мы говорим с Люситой об этом. Мы прощаемся, и я склоняюсь над доброй рукой Люситы.

— Погодите... у меня есть для вас нечто такое, что будет вам дорого.

Она идет к письменному столу и тут же возвращается со стопкой тщательно исписанных страниц. Я узнаю простой карандаш Риса, непропорциональную узкую полоску текста на странице, выносы на поля и почерк, как пожатие его руки, нетвердый, добрый.

— Хочу, чтобы это хранилось у вас, — говорит Люсита. — Как память...

Не надо листать — все понятно: это черновик последнего письма Вильямса ко мне, написанного за два месяца до смерти.

«...Пусть наступающий год принесет мир этой земле...»

Уже на улице не могу удержаться, чтобы не раскрыть папку еще раз.

«...Мир — этой земле, — повторяю я, — ...Мир — земле...»

ИСПОВЕДЬ РАЙМОНДА РОБИНСА

Все началось со слов, смысл которых открылся мне позже.

— Нет руки могучее, чем у революции, — сказал Альберт Рис Вильямс. — Если раскалывает, то навсегда. Если сближает — навечно.

О ком говорил Вильямс и почему рядом с этой фразой не стоит имя?

Впрочем, разговор продолжался, и Вильямс произнес еще несколько слов, которые могли быть ключом к первой фразе.

— Интересно взглянуть на документы восемнадцатого года из сегодняшнего дня. Например, на известный план торговли с Америкой... — добавил Вильямс подумав.

Значит, не все слова были столь общими, как первые. Вильямс говорил о плане Раймонда Робинса, о том самом плане, который американец увез в Америку весной восемнадцатого года. Следовательно, между первой фразой и второй была незримая связь, больше того, первая вызвала вторую. Вильямс и Робинс... не были ли они как раз теми, кого революция сблизила навечно? Однако это были всего лишь мои предположения — в том, что говорил тогда Вильямс, я не мог найти доказательства.

Уж так, наверно, повелось: только после смерти друга мы способны понять, как много вопросов мы не задали ему, как много он не сказал нам такого, что мог бы сказать. Но, может быть, в данном случае не все было потеряно — то, о чем нельзя было спросить Вильямса, можно было спросить Люситу Вильямс.

— Они были очень дружны, — сказала Люсита Вильямс. — Дружны до того печального часа, когда из Флориды, где жил Робинс, перестали приходить письма. Оказывается, революция может сблизить даже столь разных людей, как Робинс и Вильямс. И не только сблизить, но сделать их единомышленниками.

В том, что сказала подруга Вильямса, как мне казалось, было зерно, обещающее добрый росток.

Кем были Вильямс и Робинс по своим семейным и общественным истокам, по своим взглядам?

Вильямс — в сущности интеллигент-пролетарий из тех образованных пролетариев, ряды которых множатся с каждым днем — у них действительно одна цель и одно оружие с заводскими рабочими. То, что Вильямс был сыном проповедника и в какой-то мере сам проповедник, не меняет дела.

Робинс — в прошлом пролетарий, в далеком прошлом, а ныне — господин, далеко не архимиллионер, но человек состоятельный вполне и по-своему верный американским принципам, чтобы оберегать устои, на которых стоит сегодня Америка.

Вильямса явно не устраивала американская демократия. Он видел ее язвы и понимал, что они вызваны социальным неравенством. Вильямс полагал, что реформы, даже самые радикальные, не способны эту демократию усовершенствовать — в конце концов социальное неравенство этими реформами не лечится.

Робинса, пожалуй, устраивали бы и реформы. Как ни сурова была его юность, его идеалом был буржуа — друг рабочих. По-своему просвещенный и религиозный, близко стоящий к интересам трудящихся, едва ли не разделяющий вместе с ними прибыль от производства и заботу о производстве. Можно было только удивляться, почему столь трезвый человек и реальный политик, как Робинс, не чувствовал, насколько утопична его мечта.

Впрочем, если из того, что мы сказали, получается, что Вильямс и Робинс были антагонистами, это не верно. Они были разными людьми, но не антагонистами. Больше того, у них было нечто общее, что единоборствовало с тем, что их разделяло. Любовь к человеку. У Вильямса она опиралась на жизнь интеллигента-бессребренника, ставшего социалистом — он всю жизнь считал себя социалистом, считал не без гордости. Для него это означало: он не просто американский интеллигент, что для него почетно, а человек передовых взглядов. Кстати, на том знаменитом митинге в Михайловском манеже, где Ленин и Вильямс напутствовали выборжцев, уходящих на фронт, Владимир Ильич, представляя Вильямса, назвал его «американским социалистом». Таким образом, для Вильямса его человеколюбие проистекало из всей его жизни, из взглядов на жизнь.

Наверно, гуманизм Робинса имел другую основу. Гуманизм человека, вышедшего из самых низов народа и понимающего, как этому народу худо. Скажу больше: у Робинса был комплекс вины перед собственным народом и многие из его поступков будут выглядеть не столь неожиданно, если их рассмотреть в этом свете. Человек по сути своей честный и совестливый, он не мог примирить совесть с тем, что силой обстоятельств оказался с теми, кого разделяет с народом непроходимая пропасть, поэтому многие из поступков Робинса были, в сущности, попыткой найти общий язык с собственным народом, а следовательно и со своей совестью. Русская революция была одной из этих попыток. Кстати, главное, как мне кажется, что понял Ленин в Робинсе и что дало возможность Владимиру Ильичу найти с ним какое-то взаимопонимание, была эта особенность американца.

Было еще одно обстоятельство, которое сближало Вильямса и Робинса: церковь. Не думаю, чтобы здесь они были единомышленниками. Робинс искал в церкви бога. Не столько в церкви, сколько в самом статуте современного христианства — в Библии. Вильямс был сыном