Ленин? Невероятно! Декрет определял понятие «аннексия» и хотя лозунг «никаких аннексий и контрибуций» давно уже стал лозунгом умеренных социалистов, здесь, в определении Ленина, он приобрел новое значение. Слова ветшают и обесцениваются не от частого употребления, а от того, что они остаются без употребления, т. е. не претворяются в дела. В этом смысле они сходны разве что с клетками головного мозга человека. Ленин дал им новую жизнь, причем не ораторским искусством, а всей силой своей личности и политической линией своей партии».

Вильяме вспоминает свою первую книжку о Ленине. Ему трудно устоять перед искушением воспроизвести эти впечатления и поделиться раздумьями, рожденными опытом. Он точно отошел от картины, чтобы иметь возможность обнять ее взглядом. Надо отдать должное Вильямсу: в его глазах достаточно силы, и панорама события открывается ему полно.

«В небольшой книжке о Ленине я уже рассказывал о впечатлении, которое произвел на нас Ленин в ту ночь (26 октября — 8 ноября). Мы тогда впервые увидели человека, которого знали до сих пор по рассказам его молодых последователей. Как потом и многие другие, я описывал его манеру раскачиваться на каблуках, засунув большие пальцы в вырезы жилета, его голос, в котором нам послышалось тогда «больше резких, сухих нот, чем ораторски проникновенных». Я мог бы этим и ограничиться — получился бы довольно домашний портрет человека, чувствующего себя, как рыба в воде, в этом огромном зале, до отказа заполненном людьми и дымом дешевого табака, перед устремленным на него взглядом тысяч глаз, ищущих и вопрошающих.

Меня часто потом спрашивали, не снизил ли я умышленно свое первое впечатление, применив известный чеховский прием усиления драматизма при помощи антикульминации. Безусловно, в какой-то мере это было так. Но главное в том, что для нас, американцев, привыкших к другому типу политических деятелей, Ленин представлял загадку. ...Человек абсолютной непринужденности, он был в то же время начисто лишен того, что называют внушительностью.

...Была у него и еще одна важная черта — его беспредельная вера в революционную инициативу народа. Эта вера давала ему удивительную свободу, и, как я часто замечал, доставляла большую радость. Всю зиму 1917—1918 года до своего отъезда из Москвы во Владивосток весной 1918 года, каждый раз, встречая Ленина, я не переставал удивляться этой свободе, которая объясняет и его личное бесстрашие за себя и отсутствие какого бы то ни было притворства. Эта вера в массы не мешала ему, однако, лично браться за любую проблему, которая вставала перед ним, и выкапывать те, что были глубоко спрятаны. При этом юмор и способность радоваться никогда не изменяли ему, проявляясь в тысячах мелочей, в том, как он ходил, как читал (пожирая глазами) газету, с какой ненасытностью и точностью решал каждую новую задачу. В 1919 году Рэнсом, вернувшись в Петроград после беседы с Лениным, писал: «По дороге домой из Кремля я пытался вспомнить, кто из политических деятелей его калибра обладал таким же веселым характером, и не мог вспомнить никого». Рэнсом объясняет это тем, что Ленин — «первый великий вождь, который не придает никакого значения своей собственной личности».

Когда Ленин в ту октябрьскую ночь прошел по сцене к трибуне так же обыденно, как это сделал бы опытный учитель, ежедневно появляющийся перед своим классом, английский корреспондент Джулиус Вест, сидевший рядом со мной за столом прессы, шепнул: «Если его одеть немного получше, то можно было бы по внешности принять за среднего мэра или банкира из какого-нибудь небольшого французского городка».

Это была дешевая острота, но многие из нас подхватили ее и часто с тех пор повторяли в своих книгах и статьях. Совсем не смешная, она стала избитой. Вся обстановка противоречила ей: тишина и неподвижность зала, напряженное внимание слушателей, громоздкие плечи серых шинелей, вплотную прижатые друг к другу, недоверчивые глаза крестьян (по большей части просто сельских пролетариев), боящихся пропустить хоть одно слово или что-нибудь не понять... Ленин кончил читать. Зал подался вперед, волна за волной прокатились аплодисменты, и поднялась буря оваций. Вряд ли какой-нибудь мэр выступал в такой обстановке и встречал такой прием! Из задних рядов раздался голос: «Да здравствует Ленин!» Со всех концов огромного зала ему откликнулось эхо: «Ленин! Ленин!»

Но Вильямс оглядывает зал: рядом делегаты, рядом трудовая Россия, чьим подвигом свершился Октябрь. Всего лишь летом Вильямс объехал многие города и села России, был в Поволжье, ездил на Украину. Казалось, что Россия, которую видел американец, собралась в Смольном. Для американца нет явления значительнее: Ленин и рабоче-крестьянская Россия. Что написано на лицах делегатов, слушающих Ленина?.. Уважительное внимание, строгая доброта или то извечное, неколебимо крестьянское, рожденное лихолетьем русской жизни, что породило в мужике и сдержанность и недоверие?

«...Итак, свершилось. Принят первый декрет новой власти. Люди заулыбались, глаза их засияли, головы гордо поднялись. Это надо было видеть! Рядом со мной поднялся высокий солдат и со слезами на глазах обнял рабочего, который тоже встал с места и бешено аплодировал. Маленький жилистый матрос бросал в воздух бескозырку. Судя по ленточке, это был моряк Балтийского флота, может быть один из тех, перед кем мы с Ридом выступали несколько недель тому назад. Выборгский красногвардеец с воспаленными от бессонницы глазами и осунувшимся небритым лицом огляделся вокруг, перекрестился и тихо сказал: «Пусть будет конец войне».

В конце зала кто-то запел «Интернационал», и все тут же подхватили. С тех пор, каждый раз, когда я слышу звуки этого самого знаменитого рабочего гимна, я вижу взволнованную, торжественную толпу, охваченных единым порывом мужчин и женщин, я вижу Ленина и рядом с ним всех большевистских руководителей, стоя поющих вместе с залом.

Той осенью мы часто слышали и пели «Интернационал». Но в ту ночь, когда вместе с нами пел Ленин, вы бы слышали как мы пели! Люди плакали и обнимались. Потом мы запели медленный, скорбный похоронный марш «Вы жертвою пали в борьбе роковой», посвященный памяти тех, кто погиб во время Февральской революции и был похоронен в братской могиле на Марсовом поле...» Помню, что когда я прочел это место в новой книге Вильямса, я подумал: значение этой работы нашего друга еще предстоит оценить, но одно несомненно уже сегодня — незабываем Ленин в этой книге. Я читал это место вновь и вновь, пытаясь понять, в чем секрет впечатления, которое оно на меня произвело. Возможно, мой ответ не полон, но для меня он верен в главном: это место книги очень личное, и Ленин у американца тоже своеобычен, потому что он воссоздан,