этих девок! А ведь потом приходил домой, ложился в нашу постель, целовал меня теми же губами... Сколько их у него было? Одна? Две? Десять?

— Перестань! — он повышает голос. — Вот сейчас ты несёшь ерунду! Всё было совершенно иначе! Если ты меня не будешь перебивать, я тебе расскажу, и это изменит многое.

Достаточно. Что тут можно объяснять? Я все прекрасно видела, как он уже собирался стянуть трусы.

Он ещё смеет поучать меня? Делать из меня идиотку?

— Ярослав, чего ты добиваешься? Чтобы мне плохо стало? Собирай свои вещи и уходи! Уходи к ней. Но... только не в мою квартиру!

Ярость накрывает новой волной. Моя квартира! Бабушкина! Где каждый угол хранит воспоминания о нашей любви. И он посмел привести туда эту... эту... Куда он дел Семёновых? Милых стариков, которые жили там пять лет? Выгнал?

— Нет, я никуда уходить не собираюсь, — чеканит он, расправляя плечи.

— Да что ты говоришь?! — я вскакиваю, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Нет, ты уйдёшь. Прямо сейчас соберёшься и съедешь. Я не могу находиться с тобой под одной крышей, в одной постели! Какой ты пример покажешь своим блядством сыновьям?!

— Марина, ты преувеличиваешь! — он делает шаг ко мне, нависая всей своей мощной фигурой. — Сбавь пыл, ладно? Я тут сто раз пытаюсь тебе объяснить, хотя это не в моём стиле — унижаться. Я человек стальной закалки, ты знаешь, я на такое не способен. Я не умею быть мягким или какой-то там мямлей. У меня другое воспитание. И я воспитывался в семье, где главный мужчина, а его слово — закон.

— Прекрасно! То есть в твоей семье предавать — это норма? Может, тебя так воспитывали — что можно трахать молоденьких девочек, когда жена беременна? Изменять — это по-мужски?!

Каждое слово царапает горло, снова подкатывает тошнота. Его спокойное лицо, эта выправка, эта чёртова борода — всё вызывает отвращение.

— Нет, — отвечает он с той же выработанной чёткостью. В его глазах ни тени раскаяния — только холодная сталь. — В моей семье, в которой я рос, на первом месте всегда была семья. Так что я никуда не уйду, буду и дальше выполнять свои функции.

"Функции".

Как же цинично это звучит! Словно он отчитывается перед начальством о проделанной работе, а не говорит о нашей жизни, о наших детях.

— Тогда почему ты оказался белой вороной?! — слова вырываются будто помимо воли. — Господи, Ярослав, тебе вообще не стыдно? Что ты несёшь? Если в тебе хоть капля совести осталась — будь мужчиной, признай вину, хотя бы сейчас поступи достойно!

Делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Или ты думаешь, я буду терпеть? Если ты так думаешь — то ты ошибаешься. Сегодня ты разрушил всё... Ты погубил нашу семью, наши чувства, моё доверие и уважение. Прошу, уходи! Уходи, пока мне не стало плохо!

Закрываю лицо ладонями, пытаясь спрятать слёзы. Не хочу, чтобы он видел, как мне больно. Воздух с шумом вырывается из груди.

Слышу его шаги — тяжёлые, уверенные. Чувствую тепло его руки на своём плече. Когда-то от этих прикосновений у меня подкашивались колени. А сейчас хочется отшатнуться.

— Давай успокоимся... — голос становится ниже, мягче. — Мариш, пожалуйста, выслушай меня.

Его рука — сильная, горячая — крепче сжимает моё плечо. Он делает глубокий вдох, и произносит самоуверенно:

— Я тебе не изменяю.

Застываю. Время останавливается. А потом... просто начинаю смеяться.

Смех выходит нервным, истеричным, с надрывом. Под рёбрами всё сжимается от боли, но я не могу остановиться. Хочется, чтобы это прекратилось — весь этот кошмар, этот фарс, эти жалкие оправдания.

Его спокойный, стальной тон выводит из себя — будто ничего не случилось! Будто я не застала его полуголого с другой! Будто наша семья не рушится у меня на глазах!

Трое мальчиков. Скоро, возможно, четвёртый. А я останусь одна — мать-одиночка в сорок три. Как справиться? Где взять силы???

— Я буду с тобой честен, — продолжает он. — Врать, изворачиваться мне не позволит совесть.

Хмыкаю, всё ещё пряча глаза за ладонями. То ли слёзы сдерживаю — не хочу показывать слабость. То ли просто невыносимо на него смотреть. То ли по старой привычке — я всегда закрывала глаза, когда было страшно.

А сейчас мне очень страшно...

Боюсь остаться одна. Боюсь быть брошенной, ненужной. Что ждёт меня дальше? Я же понимаю — это конец. Сейчас он просто бросит меня с детьми и убежит к своей расфуфыренной шлюхе. Будет развлекаться, жить в своё удовольствие, пока я снова погружаюсь в этот ад — бессонные ночи, детский плач, колики, врачи...

В сорок три это совсем не то, что в двадцать пять! Если бы речь шла об одном ребёнке... Но он настрогал целую футбольную команду и теперь собирается слиться!

Соврал тогда, уговаривая на четвёртого. Врёт и сейчас, уверяя в своей верности. Как я могу ему верить? Неужели в армии или в бизнесе его не научили честности?!

— Между мной и Илоной... дружеские отношения.

Отнимаю ладони от лица, недоумённо хлопая слипшимися от слёз ресницами:

— Ты хоть понимаешь, насколько смешно это звучит?

— Понимаю. Всё прекрасно понимаю. Но это действительно правда. Мы с ней друзья. Просто друзья.

— Друзья по сексу!!!

Хватаю подушку, швыряю в него. Отталкиваю, вскакиваю, отхожу к окну. Сердце колотится как сумасшедшее. За окном мерцает ночной город — равнодушный к моей боли.

— Ты просто издеваешься надо мной...

— Эта девушка... Её зовут Илона… Она очень хороший человек. И она оказалась в непростой жизненной ситуации. То, что ты видела — это стечение обстоятельств, между нами ничего такого не было, в чём ты меня обвиняешь. Я не предатель, я не изменщик... Мне просто нужна перезагрузка.

ГЛАВА 4

"Перезагрузка".

Какое модное словечко для старого как мир предательства. Интересно, что ещё он придумает в своё оправдание?

— С Илоной мы общаемся, проводим досуг, — его голос звучит по-военному чётко, будто он зачитывает служебную записку.

Я смотрю на него и не узнаю. Где тот мальчишка, который краснел, когда я поправляла его галстук на выпускном? Теперь передо мной стоит чужой человек — с идеальной осанкой, холёной бородой и пустыми глазами.

Меня захлёстывает волна ярости. Хочется кричать, бить посуду, расцарапать это лицо, сорвать с него