маску самодовольного победителя жизни. Или просто развернуться и уйти — забрать детей и начать всё сначала.

Но куда? К кому? С четырьмя детьми, в сорок три года...

— У неё сложная ситуация, — продолжает он своим командирским тоном. — Никого нет, помочь некому, поэтому я сдаю ей квартиру подешевле.

— Сдал квартиру??? — от возмущения перехватывает дыхание. — Мою квартиру!

— Нашу, Марин, — поправляет он с той же невозмутимостью. — Ты же знаешь, сколько я в неё вложил... Ремонт, техника, вся коммуналка была за мной.

Как он смеет? Эта квартира — последняя память о бабушке, о той жизни, когда всё было простым и честным.

— Эту квартиру оставила мне моя бабушка! Она записала её на меня! Более того, сколько ценных воспоминаний у нас там было с тобой! Как ты посмел?! Привести шалаву какую-то! Туда! Выгнал хороших, порядочных людей! И не сказал мне ни слова! Сколько она там уже живёт???

В памяти вспыхивают картинки: как мы красили стены, как собирали первую мебель, как я кормила грудью Дениску в старом кресле-качалке... Всё это он отдал ей — этой крашеной кукле!

— Нам по-дружески хорошо поболтать, — интонация становится почти мечтательной. — Ведь я лишён этого в моей собственной семье, где меня воспринимают только как банкомат и как строгого отца, который должен поставить на место сыновей!

Стою у окна, до боли закусив губу. Пытаюсь понять — когда всё пошло не так? Куда делся тот Ярослав — честный, открытый, мужественный? Тот мальчишка, который списывал у меня контрольные с пятого класса, который боялся признаться в любви, но всё равно завоевал меня?

— Я устал от такого давления, и мне нужен просто... моральный отпуск.

"Моральный отпуск".

Надо же, какой изящный эвфемизм для банальной измены! Интересно, сам придумал или где-то вычитал в своих бизнес-журналах?

— А что дальше по плану у тебя? Физический отпуск?

Господи, чего только не придумают мужики, чтобы оправдать свою похоть! И ведь сами верят в этот бред — про отпуск, про перезагрузку, про дружбу с девочками вдвое младше себя.

— И какие же были планы? Сколько бы длился твой отпуск?

— До рождения нашего четвёртого малыша... Не больше. Я бы закрыл гештальт, скажем так, и мы бы с ней разошлись.

— Ты просто… Даже слов не могу подобрать!

— Я тебе не изменял. Пока нет... — он делает паузу, словно смакуя каждое слово. — Мы только целовались... Но скоро может случиться всё остальное.... Если ты и дальше продолжишь так себя вести. Ты должна уважать мои потребности!

Что-то внутри меня взрывается. Ноги сами несут к нему. Рука взлетает, и звук пощёчины разрезает тишину комнаты.

Ладонь горит огнём, но боль отрезвляет.

— Убирайся немедленно прочь.

— У меня такая стрессовая и серьёзная работа, — он даже не касается покрасневшей щеки. — На мне ответственность за семью, за деньги. Всё, чего мне хочется — моё единственное желание — чтобы мне дали время отдохнуть. Разобраться в себе. Я разве много хочу?

Его слова звучат так рационально, так логично. Только вот за этой логикой прячется обычная похоть взрослого мужика, запавшего на молоденькую девочку.

— Пообщаться с другими людьми — это временное, несерьёзное увлечение. Я ответственный мужчина. Я не собираюсь уходить из семьи. Я буду обеспечивать вас. Мне нужна передышка! Хотя бы до твоих родов. Я не изменяю! Я просто провожу время в приятной компании. Меня это расслабляет!

"Расслабляет".

А меня убивает.

ГЛАВА 5

Каждое его слово — как нож в сердце. Каждое оправдание — как плевок в лицо.

Я смотрю на него и вижу чужого человека. Не того мальчика, который двадцать лет назад обещал любить меня вечно. Не отца моих детей. А какого-то самовлюблённого эгоиста, который решил, что может играть чужими жизнями.

— Я своё слово держу. Я обещал, что буду заботиться о вас, я обещал, что буду помогать больше, когда родится четвёртый ребёнок… Так и будет!

Смотрю на него и не верю своим ушам. Неужели это мой Ярослав? Тот самый, который на коленях умолял родить ему дочку? Который клялся, что будет носить на руках?

— Что за бред ты несёшь?! — мой голос срывается на крик. — Я застала тебя с другой бабой! Без штанов!

Он морщится, словно от зубной боли. Ненавижу эту его армейскую выправку, эту маску непроницаемости.

— А я говорю тебе ещё раз, Марина, — чеканит каждое слово, — между нами нет серьёзных отношений. Я серьёзен только по отношению к тебе! И если я сказал, что мы справимся, значит мы справимся! Я буду обеспечивать свою семью. Я буду помогать. Это ничего не меняет. Просто... Иногда... Мне нужно будет переключать внимание.

"Переключать внимание".

Боже, как цинично это звучит! Как будто речь идёт о смене канала на телевизоре, а не о предательстве двадцатилетнего брака.

— И сколько ты хочешь, чтобы я терпела?

— Ну почему ты усложняешь? — он вдруг становится почти ласковым, как будто объясняет что-то маленькому ребёнку. — Зачем? Терпела... Марин, не будь эгоисткой! Если мне действительно хорошо, когда я общаюсь... с приятным человеком. И из-за этого у меня появляются силы и настроение, мне это приносит удовлетворение, то почему ты не можешь войти в моё положение, если действительно любишь?

Он делает паузу, и я вижу в его глазах что-то похожее на искренность. Это пугает больше всего — он действительно верит в то, что говорит.

— Любить человека — это его поддерживать, понимать и принимать. Любить — это понимать, что если твоей половинке приятно, то и тебе от этого тоже. А поэтому надо уважать его выбор. Таким, какой он есть, между прочим.

С каждым его словом внутри растёт ледяная ярость. Как он смеет? Как он может говорить о любви, когда от него до сих пор пахнет её духами?

— А я тебя очень люблю, Марина... Я очень сильно тебя люблю, и ты для меня была, есть и будешь единственной. Той самой...

Как можно смешивать любовь с блядством? Как можно говорить такие слова и при этом спать с другой?

— Да что ты??? — чувствую, как вспыхивают щёки, как начинает гореть всё лицо. — То есть, вот так? А почему ты сказал только "его"? А её?

Внезапно меня осеняет. В голове вспыхивает идея — злая, мстительная,