— Ещё быстрее? — мальчишка удивляется. — А когда ты сделаешь другой лук?

— Не скоро. Его трудно сделать и трудно хранить. Он боится дождя. На этом луке его боится только тетива, а тот целиком будет бояться падающей с неба воды.

— А разве дерево боится воды?

— Тот будет не совсем из дерева. Долго объяснять. Если сделаю, ты сам увидишь.

— Когда я стану охотником, то тоже сделаю себе лук!

— Сделаешь, если захочешь.

Солнечному Лучу лук не даёт покоя, и я задумываюсь, что можно сделать ему простенькую стрелялку для птиц и мелких зверушек. Если остановимся надолго, то стоит соорудить ему лук. Навыки стрельбы лучше развивать как можно раньше.

— А для него годится только такое дерево? — мальчишка указывает рукой на лук.

— Не только, но это одно из лучших.

— А какие ещё?

— Вот такое, — я, осматриваясь, замечаю ясень и указываю на него. — Ещё дерево, где плоды в твёрдой скорлупе. Но то, которое у меня, лучше других. Только его трудно строгать ножом.

Солнечный Луч внимательно слушает. Он немного выделяется из местной детворы своим умом и поведением. Это не Хвост, который быстро загорается, но тут же переключается на что-то другое. Солнечный Луч обстоятелен и задумчив. Мне жаль, что этот неглупый парнишка остался сиротой.

— Держи! — я вручаю ему добытую цаплю. — Отнесёшь Колючке. Только перья мои. Не забыл, как их оставлять?

— Из этого крыла — сюда! — он показывает влево, — а из этого — туда! — рука совершает противоположное движение. — И хвост отдельно.

— Верно. А теперь можешь возвращаться.

Мальчишке не терпится принести цаплю, но в то же время хочется ещё понаблюдать за стрельбой. Он мнётся в раздумьях, но птица перевешивает, и Солнечный Луч торопится к стоянке, забросив цаплю на плечо.

Охотники возвращаются поздно, нагруженные мясом. Обе группы добыли по зверю. Только у Волчьего Человека это лось, а у Слышащего — некрупная оленуха. Мяса хватит на хороший пир, и женщины радостно принимаются за готовку.

— Много кровавых зверей бродит вокруг, — говорит Камень, едва я спрашиваю, как прошла охота. — Нужно хорошо следить за женщинами и детьми.

— Да, — вмешивается Эль-ыт, заслышав разговор. — Повсюду отпечатки львиных лап. Мы зашли на землю их семьи.

Раньше я думал, что львы — жители равнин, но как видно, они вполне могут обитать и в лесах. Глядя на Эль-ыта, спрашиваю:

— А эта семья большая?

Охотник мешкает с ответом, но потом проговаривает:

— Я думаю, так! — он демонстрирует шесть пальцев, и Тынг соглашается с оценкой.

Шесть львов это не шутки. Если им вздумается заявиться на стойбище, то отогнать их будет непросто, если вообще возможно. Грозная сила шести больших кошек несоизмерима с нашей.

— Надо жечь костры и бодрствовать, — заявляет Камень, словно услышав мои мысли. — И чтобы охотники сторожили по двое. Через несколько закатов мы минуем львиные земли, но сейчас должны быть настороже.

Сегодня Твёрдая Рука оказался метким охотником, поразив лося броском копья. Хоть шкуру не брали, но всё равно двоюродный брат снова показал себя. Я замечаю, как Добрая, вертясь у костра, постоянно бросает на него призывные взгляды.

В группе Грынка оленуху поразил сам вождь, и Слышащий затевает долгий разговор с Волчьим Человеком обо всех превратностях сегодняшней охоты. Беседа плавно перетекает на охоту вообще и затягивается до поздней ночи.

Умения поглощать мясо килограммами у племени не отнять. Они могут бесконечно долго есть и болтать о чём угодно. Кажется, этому не будет конца, но постепенно расходятся женщины, укладывая детвору, а потом и охотники отправляются спать. Твёрдая Рука исчез одним из первых, и я уверен, что он сейчас в компании Доброй. Её дети уже давно спят на расстеленной шкуре, но самой женщины с ними нет.

Первое дежурство снова на мне и Видящем Тень, как на самых не усталых охотниках. Это логично, и мы занимаем посты по обе стороны стоянки, иногда подходя и подбрасывая дрова в костёр.

Посреди ночи с криком просыпается Рождённая Весной, и вся стоянка немедленно вскакивает. Я не понимаю, что произошло. Может, дурной сон? Но Рождённая Весной подбегает к костру, и я вижу, что её лицо и грудь просто залиты кровью.

Женщины несут воду и Рождённая Весной умывает лицо. К удивлению, на нём нет глубоких ран. Только на кончике носа небольшой порез, из которого сочится кровь.

— Карлики! — гулко выдыхает Грынк, осмотрев женщину. — Горы ещё далеко, но они уже прилетели!

Каждый из членов племени осматривает себя и детей, но кроме Рождённой Весной, никто не пострадал. Кровь продолжает течь из раны, хоть женщина и зажимает её кусочком кожи. Очевидно, в слюне укусившего зверя содержится фермент, препятствующий свёртыванию.

Большинство женщин напугано. Даже некоторые из охотников глядят настороженно. Тынг, нахмурившись, кладёт могучую руку на плечо сонного Хвоста, словно беря сына под свою защиту.

— Духи гор злы! — произносит Слышащий. — Мы должны отпугнуть их!

Летучим мышам удалось посеять серьёзный переполох. Этим крохотным укусом они превзошли короткомордого медведя, пожиравшего людей. Тогда я не замечал столько испуганных лиц.

Грынк берётся за дело. В ход идёт вышитая рубаха и какая-то уродливая маска в виде бычьей морды, только с рогами поменьше, чем при инициации. Вождь затягивает песню, голоса собравшихся медленно подхватывают её, пока не превращаются в заунывный вой.

Слышащий преображается, двигаясь в резком характерном танце. Своим примером он заводит окружающих. Постепенно они втягиваются в ритм и повторяют за Грынком все его движения. Вождь прыгает, наклоняется, падает наземь и мгновенно подскакивает вверх. Он весь погружён в танец, и я замечаю, что все присутствующие словно повинуются невидимым нитям, ведомые вождём.

Я старался плясать, чтобы не выделяться, но выходило неважно. Погрузиться в атмосферу танца никак не получалось, да я особо и не стремился к этому.

На Камня танец не действовал совсем. Он немного потопал ногами, поразмахивал палицей и что-то покричал, обращаясь к тёмному небу, но в ритм не втянулся. Увидев, что я тоже не подвержен воздействию, Тынг одобрительно ухмыльнулся.

Крик Грынка был страшен. Не знаю, как духов, а вот меня он точно напугал. Я подпрыгнул на месте от одного дикого вопля, но тут же грянул хор голосов соплеменников, завывающих на все лады.

Танец утомил людей. Их торжествующее состояние сменилось апатией,