— Рейна теперь капитан.

— Я знаю, — сказал Кассий, и Талия подняла взгляд на нежность в его тоне. Конечно, он знал. Он был в чертовом замке и сам видел ее. Рейна всегда хотела повышения. Замковая стража была нелегкой ролью, и во времена правления отца Талии женщины не должны были и не могли присоединяться. Но Кассий заметил ее в городской страже и пригласил в королевскую гвардию, и она пробилась наверх оттуда.

Талия сглотнула, отодвигая комок в горле.

— Маркус — главный библиотекарь.

Кассий тихо усмехнулся.

— Я тоже это знаю. Давно пора. — Снова в его голосе появилась какая-то гордость, от которой грудь Талии заныла.

— Тогда, полагаю, ты в курсе всех новостей, — выдавила Талия, поворачиваясь обратно к существу.

— А что насчет тебя? — тихо сказал Кассий.

— Что насчет меня?

— Что изменилось кроме волос?

Талия выпрямилась, глядя на него, размышляя, издевается ли он над ней. Но на его лице было искреннее открытое выражение. Это напомнило ей, как было, когда они были вместе. Когда Талия жаловалась и ворчала на Агрипу и на отсутствие заботы ее матери о своих людях. И Кассий слушал, не осуждая и не настаивая, просто будучи тем человеком, к которому Талия могла прийти с любой проблемой, любой обидой, какой бы незначительной она ни была.

Талия прочистила горло.

— Ничего.

Она повернулась обратно к голове, вырывая больше зубов. Она прошла через верхнюю челюсть и теперь начинала нижнюю.

— Ты кажешься спокойнее, — сказал Кассий.

Талия скривилась, вырывая клык с силой, большей, чем необходимо.

— Да ну?

Кассий фыркнул.

— Возможно, спокойнее — не то слово. Но более… уравновешенной. Взрослее, зрелее.

Талия подняла на него взгляд, раздражение плясало на кончике языка.

— Нихрена себе. Это то, что случается, когда тебя заставляют взрослеть. Когда тебя заставляют иметь дело с предательством. — Она уставилась на него, теперь его взгляд был осторожным, если не болезненным. Она издала горький смешок. — Что мы здесь делаем, Кассий?

— Я пытаюсь с тобой поговорить…

— Нет, не пытаешься, — перебила Талия. Она с резким звоном опустила плоскогубцы. — Чего ты хочешь? Хочешь снова быть друзьями? Так вот оно что?

— Да, — сказал Кассий не задумываясь.

— Почему?

— Потому что я скучаю по тебе, — мягко сказал он. — Я скучаю по разговорам с тобой. Я скучаю по тому, чтобы быть рядом с тобой. Я скучаю по запаху твоих жасминовых духов и по тому, как твой нос дергается прямо перед тем, как ты засмеешься. Я скучаю по тому, как ты дразнила Маркуса, когда он показывал нам какую-нибудь новую информацию, которую находил в библиотеке. Я скучаю по наблюдению, как ты тренируешься с Рейной. Я скучаю по тому, как ты раньше смотрела на меня. Не с ненавистью, а с чем-то другим. Я скучаю по тебе.

Талия встретила его открытый взгляд, боль и сожаление прорезали его красивые черты, как линии на песке.

— Тогда перестань.

Она увидела, как ее слова приземлились, и Кассий не отреагировал. Даже не вздрогнул. Но что-то погасло в его радужках. Что-то настолько сырое, будто она вонзила свой клинок прямо в его сердце.

— Мы не друзья, Кассий. Ты выбрал это. И когда принц вернется, это… — она указала между ними, — больше не будет иметь значения.

Кадык Кассия дернулся, и он жестко встал, собирая свои клинки в руку. Он посмотрел через плечо на верх лестницы.

— Я сказал тебе, что не жалею о своем решении обратиться, но об одном я все же жалею.

Талия сглотнула.

— И о чем же?

Кассий встретил ее взгляд.

— Я жалею, что это причинило тебе столько боли. Я знаю, ты не готова услышать, что случилось, и я уважаю это — черт. — Он усмехнулся, глядя в потолок. — Это одна из причин, по которой я влюбился в тебя. Эта цепкая свирепость, которая появляется у тебя, когда ты о чем-то решила.

Он снова встретил ее взгляд.

— Я все еще люблю тебя. Я говорю это не потому, что хочу от тебя чего-то. Дружбы или чего-то еще. Ты можешь ненавидеть меня всю оставшуюся жизнь, но эта любовь не изменилась и никогда не изменится.

Он открыл дверь, холод замка просочился внутрь.

— Я пришел к тебе той ночью четыре года назад не для того, чтобы предать тебя, а потому что хотел попрощаться. Я знал, что ты попытаешься убить меня, когда увидишь, во что я превратился, но я хотел, чтобы ты знала, что я все еще люблю тебя. Даже таким.

Горло Талии сжалось от почти невыразимой боли, когда Кассий тихо ушел, оставив ее наедине с мертвым существом и гноящимся ядом на столе.

Глава 26

Глаза Талии затуманились к тому моменту, когда она наконец опустила последний зуб в банку. Теперь у них было три банки, заполненных острыми зубами существа, и дно банок уже было покрыто склизкой зеленой жидкостью.

Талия отступила назад, опустив плоскогубцы. Ее пальцы свело судорогой, но она все равно проверила, нет ли царапин или порезов на руках. Убедившись, что их нет, она опустилась на деревянную табуретку.

— Это заняло вечность, — сказал Киган.

Золотоглазый Вампир вошел вскоре после того, как Кассий ушел. Но в отличие от Кассия, это были первые слова, которые он ей сказал.

— Расскажи мне об этом, — пробормотала Талия. У нее болела спина — не только от того, что ее сбило с ног существо, но и от долгого наклона над столом. — Что вы собираетесь с ним делать?

Киган потянулся, его золотые глаза блестели. Отдохнул ли он, или, возможно, выпил немного крови, Талия не стала спрашивать.

— Я избавлюсь от головы. По крайней мере, тогда нам не нужно будет беспокоиться, что она каким-то образом оживет.

Талия хмыкнула, глядя на беззубого зверя. Часть ее почти чувствовала себя виноватой. Без зубов он казался таким беспомощным. Пока воспоминание о том, как оно разорвало грудь Кассия, быстро не отодвинуло этот образ.

— Что Камилла собирается с ним делать? — Талия потянула шею.

— У Камиллы есть способности к магии. — Когда Талия открыла рот, Киган перебил ее с улыбкой. — Я не знаю, что это значит. Ее семейная линия имела глубокие связи со служением Магам, и они благословили ею ее предков.

— Камилла может превращаться не только в сокола?

Киган снова улыбнулся.

— Она нам не говорит. Мы с Кассом годами пытались выведать ее секреты оборотничества, но она никогда не сдавалась. — Талия выдавила сдержанную улыбку на его ответ. Киган, похоже, был слишком проницателен для своего же блага, потому что заметил едва уловимую перемену. — Тебя беспокоит, что