я думал, это шанс поднять дом.

— За счет сестры.

— Я не думал так.

— А надо было.

Он принял удар молча.

— Потом пришло предложение от Эштаров. Отец уже был болен, я фактически вел дела. Севар сказал, что брак выгоден всем, но договор нужно “проверить”, чтобы Роувенов не обманули. Я дал писарю снять копии.

— Писарь жив?

— Нет. Умер прошлой зимой.

Аврелия подняла взгляд:

— От чего?

— Лихорадка.

Нина усмехнулась.

— В этом мире лихорадка, кажется, очень удобная болезнь.

Марк закрыл глаза.

— Я понимаю, как это звучит.

— Вы пока понимаете только звук. Смысл придет позже.

Он продолжил:

— Перед самой свадьбой я испугался. Севар слишком подробно спрашивал о пластине согласия. Я сказал, что она хранится в архиве, а сам ночью увез ее в часовню Роувенов. Там под алтарем есть тайник. Отец показывал мне в детстве.

— Почему не сказал Эвелине?

— Не хотел пугать.

Нина устало посмотрела на него.

— Какое замечательное мужское оправдание. Не хотел пугать, поэтому оставил без защиты.

Марк побледнел.

— Да.

— Это было не приглашение соглашаться для красоты.

— Я правда понимаю.

— Пока нет.

Тая сидела рядом очень тихо. Но Нина видела, как в глазах девушки поднимается злость. Не истеричная, не громкая — новая, взрослая. Тая тоже слушала и понимала: ее госпожу можно было спасти раньше. Не полностью, возможно. Но хоть как-то.

— После свадьбы? — спросила Нина.

— Эви писала, что ей трудно, но сначала ничего страшного. Потом письма стали реже. Потом… страннее. Она просила прислать копии семейных клятв, спрашивала о пластине. Я испугался, что Севар узнает, что я ее спрятал.

— И не прислал.

— Нет.

— Потом?

— Потом пришло письмо, где она прямо писала: “Если я умру, ищи в Вейрах”. Я поехал к Севару.

Нина медленно повернула голову.

— К Севару?

Марк сжался.

— Я хотел понять, правда ли…

— Вы получили письмо сестры с прямым указанием на Вейров и пошли спрашивать Вейров?

Аврелия очень тихо сказала:

— Лорд Роувен, это войдет в протокол почти дословно.

Марк закрыл лицо руками.

— Я был в долгах! Я боялся! Если бы я открыто выступил против Севара, он бы забрал земли, дом, людей…

— И вы решили отдать сестру.

— Я не хотел!

— Но отдали.

Он заплакал.

Не красиво. Не благородно. Мужчина тридцати одного года, глава рода, плакал как мальчик, которого наконец заставили посмотреть на разбитую вещь и признать, что это он уронил.

Нина смотрела на него и не чувствовала жалости.

Пока.

Жалость требует пространства. А все пространство внутри было занято Эвелиной.

— Что сказал Севар? — спросила она.

Марк вытер лицо.

— Что Эви больна. Что ее метка повреждает разум. Что она придумывает врагов, потому что не может дать Эштарам наследника. Что если я начну шуметь, ее признают безумной, а Роувены потеряют остатки чести.

— И вы поверили.

— Я захотел поверить.

— Вот это уже честнее.

Карета дернулась на повороте. За окном мелькнули черные скалы и полоска красного от водорослей у берега. Красный фьорд был близко.

— Последнее письмо, — сказала Нина.

Марк побледнел.

— Его забрали люди Севара. Но я успел прочитать. Эви писала, что если Дамиан ей не поверит, она попытается сама дойти до архива. Что Лиора уже ведет себя как хозяйка. Что лекарь дает не те настойки. Что в брачной клятве есть строка о голосе жены, но ей эту строку не показывают.

— Почему не приехали?

— Севар сказал, что дорога опасна. Что меня могут убить люди Эштаров, чтобы скрыть позор. Я…

— Испугались.

— Да.

— А она не испугалась.

Марк опустил голову.

— Нет.

Карета остановилась.

Ридан открыл дверцу:

— Дальше дорога размыта. Придется идти пешком. Часовня недалеко.

Нина вышла.

Ветер с фьорда ударил в лицо соленой влагой. Внизу шумело море. Часовня Роувенов стояла на выступе скалы — небольшая, серая, почти вросшая в камень. Крыша просела, окна были узкими, похожими на щели. Вокруг росли низкие жесткие травы, и весь мир пах солью, мокрой землей и старой виной.

Марк пошел впереди, но Ридан сразу поставил рядом с ним стражника.

— Чтобы не упал? — спросил Марк горько.

Нина ответила:

— Чтобы не передумал.

Он ничего не сказал.

До часовни добрались без нападения, и это насторожило сильнее. Внутри было пусто. Каменный алтарь, старые знаки Роувенов на стенах, разбитая чаша для воды, несколько выцветших лент, оставленных кем-то много лет назад.

Марк подошел к алтарю и опустился на колени.

Руки у него дрожали, когда он нащупывал скрытую выемку.

Плита поддалась.

Из тайника он достал плоский металлический футляр.

— Вот.

Нина не взяла сразу.

— Леди Морн.

Аврелия подошла, осмотрела футляр, проверила печати.

— Не вскрыт.

Нэриса с ними не было, но даже Нина видела: на футляре стоял знак Роувенов, потемневший, но целый.

Марк протянул его ей.

— Эви должна была получить это.

Нина взяла.

Металл был холодным. На секунду перед глазами вспыхнуло чужое детство: маленькая Эвелина в этой часовне, отец показывает алтарь, Марк смеется, обещая, что всегда ее защитит.

Обещания иногда живут дольше людей. И больнее.