опрос леди Октавии. Вечером — сверка признания лорда Эштара с амулетом, найденным после нападения.

Дамиан нахмурился.

— Нападение уже было. Они могут ударить снова.

— Поэтому все перемещения внутри замка будут под охраной, — сказала Аврелия.

— Агна в прачечной?

— Да.

— Я должен присутствовать.

Нина подняла глаза.

— Нет.

Он даже не успел сказать второй довод.

— Леди Эвелина права, — сказала Аврелия. — Агна будет говорить свободнее без главы дома.

— Это мой дом.

— Именно.

Дамиан сжал челюсть, но смолчал.

Кайрен, который в этот момент вошел беззвучно и явно успел услышать конец, сказал:

— Брат, поздравляю. Тебя официально признали помехой правде.

— Кайрен, — одновременно сказали Дамиан, Аврелия и Нина.

Он поднял руки.

— Молчу. Но с редким удовлетворением.

В прачечную шли почти тем же составом, что вчера к залу малых печатей, только без Дамиана. Ридан вел впереди, Кайрен держался рядом с Ниной, Аврелия шла чуть сзади. Тая несла папку с лентами. Нэрис тащил отдельный футляр для записей Агны, ворча, что “если уж правда нашлась в прачечной, надо хотя бы не залить ее мыльной водой”.

Старая прачечная Крайтхолла занимала длинный сводчатый зал под восточной частью замка. В огромных медных чанах парила вода. На веревках висели простыни, сорочки, полотенца, нижние рубашки, кухонные фартуки и какие-то безымянные тряпки, которые в другом доме никто бы не счел важными. Здесь пахло щелоком, горячей водой, мокрой тканью, золой и усталостью.

Агна сидела у дальнего стола и чистила серебряную пуговицу маленьким ножом.

— Долго, — сказала она вместо приветствия.

Нина остановилась напротив.

— Доброе утро и вам.

— Утро добрым бывает у тех, кто спит.

— Тогда у нас одинаковое.

Старая прачка хмыкнула.

— Садись, хозяйка. Стоять ты любишь, да тело твое против.

Тая удивительно быстро пододвинула стул.

Нина села без спора. Вчерашний урок усвоила: если хочешь выиграть Суд, не надо проигрывать собственному кровообращению.

Аврелия открыла блокнот.

— Агна, вы готовы дать показания о списке брачных хранительниц, которые подвергались подавлению?

— Готова. Только не называй это так красиво. Тут их не подавляли. Тут их глушили. Как огонь мокрой тряпкой.

Нэрис поморщился.

— Точность неприятная, но полезная.

Агна посмотрела на него.

— А ты, старый книжный сухарь, не делай вид, будто всю жизнь не знал, где грязь стирают.

Нэрис замолчал.

Кайрен тихо сказал:

— Кажется, мастер Фаль впервые проиграл разговор.

— Мальчишка, — бросила Агна, не оборачиваясь, — хочешь, расскажу, какие у тебя были пеленки?

Кайрен мгновенно окаменел.

— Я выбираю молчание.

— Умнеешь.

Нина почти улыбнулась.

Агна положила пуговицу, вытерла руки о фартук и посмотрела на нее уже серьезно.

— Список начали не при мне. Еще моя бабка писала. Ее мать служила при Марианне. Та самая, которая “отреклась добровольно”. Добровольно, как же. Три дня ее держали без воды и света в малой молельне, пока не поставила знак под отречением. Потом сказали, что она сошла с ума. Удобно.

Аврелия писала.

Нина спросила:

— Почему список хранили в комнате первой хранительницы?

— Потому что туда мужики не ходили. Боялись старых жен, будто те из портретов за волосы схватят.

— А Октавия?

Агна криво усмехнулась.

— Октавия знала про комнату. Но не про все сундуки. Она из тех, кто стоит у запертой двери и говорит себе: “Раз закрыто, значит, так надо”.

— Она участвовала?

Старая прачка долго молчала.

— В чем?

— В подавлении метки Эвелины.

— Прямо? Не думаю. Руки она себе пачкать не любит. Но дверь открывала тем, кто пачкал.

Тая опустила взгляд.

Нина кивнула.

— Как леди Лиора получила доступ к лекарскому крылу?

— Через Грэха. А Грэх ходил к нам раньше. При старой хозяйке еще. Он знал, какие травы отстирываются с белья, а какие нет.

— Объясните.

Агна наклонилась вперед.

— Травы оставляют след. Настойка попала на простыню — прачка видит. Пепел сна дает серый налет. Безвольник — кислый запах. Холодный мак — синие пятна на белом. Мы видели, что госпожу поят не лечением. Мелла видела. Риса видела. Я видела.

— Почему молчали? — спросила Тая тихо.

Агна посмотрела на нее не зло.

— Потому что у каждой из нас было по горлу под ножом. У Меллы дочь. У Рисы брат. У меня трое девок в нижней кухне. У других старые матери, долги, дети. Не оправдываю. Говорю как есть.

Нина тихо сказала:

— Страх делает то же, что предательство, если результат один.

Агна кивнула.

— Вот. Сама покойница это поняла.

— Эвелина приходила к вам?

— Два раза. Первый — когда уже еле стояла. Принесла ленту и попросила спрятать, если с ней что случится. Я сказала: “Пиши не на одной”. Она поняла.

Нина сжала пальцы.

— Вы помогли ей с лентами?

— Я дала старые иглы и показала шов, который видно только на свету. Остальное она сама. Руки тряслись, но упрямая была.

Тая отвернулась.

— Второй раз? — спросила Нина.

Агна потемнела лицом.

— После визита Лиоры. Госпожа пришла ночью, в одном плаще. Сказала: “Если меня назовут безумной, скажи, что я знала”. Я ответила: “Кому скажу, если тебя убьют, а меня в яму?” Она сказала: “Той, кто не будет бояться так же”. Вот и дождалась.

Все молчали.

Нина чувствовала, как слова старой прачки