касаясь метки.

— Для меня вы госпожа. Та, которая наконец проснулась.

Нина сжала ее пальцы.

— Спасибо.

Поздно ночью, когда Тая задремала в кресле, а стража тихо переговаривалась за дверью, Нина достала лист и начала писать список завтрашних задач.

Прачечная. Агна.

Гардероб прежней Эвелины.

Настоящие письма.

Проверка заявления Севара.

Марк Роувен.

Зал малых печатей — копии.

Лиора — остатки ожога.

Дамиан — письменное признание вины в полном виде.

На последнем пункте она остановилась.

Письменное признание.

Не его боль у Сердца.

Не взгляд.

Не “поздно”.

Не правильное “прошу”.

Документ.

Нина усмехнулась самой себе.

Вот так, лорд Эштар.

Хочешь помогать — подписывай.

Она поставила точку.

И в этот миг ключ хозяйки на столе сам собой повернулся.

Тихо.

На один зубец.

Дверь шкафа у дальней стены щелкнула.

Нина замерла.

Тая проснулась.

— Миледи?

Нина поднялась медленно, взяла свечу и подошла к шкафу. Старый, темный, почти пустой. Тая открывала его утром — там были только запасные покрывала и пара выцветших платьев прежних гостий.

Теперь задняя стенка шкафа отодвинулась на палец.

Нина вложила ключ в узкую щель.

Панель открылась.

Внутри лежала маленькая шкатулка из темного дерева.

Не резная шкатулка с лентами, куда подбросили письма.

Другая.

На крышке — знак Роувенов: тонкая ветвь над волной.

Тая прошептала:

— Я никогда ее не видела.

Нина открыла шкатулку.

Внутри лежали свернутые ленты.

С виду обычные. Белые, синие, серые.

Но на первой, если повернуть ее к свету, проступали крошечные стежки.

Не узор.

Буквы.

Нина поднесла ленту ближе к свече и прочла:

“Если я перестану быть собой, ищите не в лице. Ищите в том, за что я боролась”.

У Нины перехватило дыхание.

Прежняя Эвелина знала.

Не про попаданку. Не про Нину.

Но знала, что ее могут стереть, изменить, объявить безумной, лишить голоса.

И оставила ответ.

Тая плакала молча.

Нина развернула вторую ленту.

“Я не писала писем любовнику. Я писала мужу. Он не получил ни одного”.

Третья:

“Лиора приходила до измены. Грэх лгал. Марк боится. Октавия знает больше, чем говорит”.

Четвертая была темно-синей.

На ней стежки проступили не сразу.

“Если новая я прочтет это, пусть знает: я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

Нина села прямо на пол перед открытым шкафом.

Свеча дрожала в руке.

Тая опустилась рядом.

— Миледи…

Нина смотрела на ленты и чувствовала, как внутри рушится последняя удобная граница между ней и прежней Эвелиной.

Это больше не было чужим делом.

Не просто телом, которое надо спасти.

Не просто разводом, который надо выиграть.

Это была переданная из рук в руки просьба женщины, которую все заставили молчать.

И Нина, юрист из другого мира, попаданка в тело ненужной жены дракона, вдруг поняла совершенно ясно:

она не случайно проснулась именно здесь.

Потому что прежняя Эвелина умерла не без голоса.

Ее голос был спрятан в швах.

И завтра весь Крайтхолл начнет его слышать.

Глава 9. Род, который продал молчание

К утру ленты прежней Эвелины лежали на столе как тонкие полосы живой памяти.

Нина разложила их по цветам, потом по смыслу, потом по степени опасности. Белые — о письмах, которые не дошли до Дамиана. Синие — о Лиоре и лекаре Грэхе. Серые — о Марке Роувене. Темно-синяя, самая тяжелая, лежала отдельно.

“Если новая я прочтет это, пусть знает: я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

Нина возвращалась к этой строке снова и снова.

В ней не было жалобы. Не было красивой жертвенности. Только страшная ясность женщины, которая поняла, что ее могут уничтожить, но не захотела исчезнуть совсем.

Тая сидела рядом и переписывала стежки на бумагу. Пальцы у нее дрожали, но буквы выходили ровнее, чем вчера. Каждую ленту они сначала осматривали у свечи, потом у окна, потом Нина проводила по ткани печатью Иларии. Иногда скрытые буквы проступали ярче, иногда исчезали, будто проверяли, кто смотрит.

— Здесь еще, — прошептала Тая, поворачивая серую ленту.

Нина наклонилась.

Стежки шли почти у самого края:

“Марк отдал семейные бумаги не из злобы. Но страх делает то же, что предательство, если результат один”.

Нина сжала губы.

Марк Роувен.

Брат прежней Эвелины. Человек, который должен был хранить родовую пластину согласия. Человек, через которого Вейры, вероятно, получили доступ к документам Роувенов. Человек, которого сегодня должны были привезти в Крайтхолл — если королевский гонец Аврелии успел перехватить его до того, как Севар спрятал свидетеля.

— Она защищала его, — сказала Тая тихо.

— Нет, — ответила Нина. — Она объясняла. Это разные вещи.

Служанка подняла глаза.

— Вы думаете, лорд Марк виноват?

— Думаю, он из тех людей, которые говорят “я не хотел”, когда уже все случилось.

Тая опустила взгляд к лентам.

— Прежняя госпожа очень его любила.

— Тем больнее ей было понимать, что он слабее, чем она надеялась.

Нина знала этот вид боли. Когда предает враг — ты злишься. Когда предает свой — внутри сначала долго ищешь оправдание за него. Долги, страх, давление, обстоятельства. И только потом приходишь к самому неприятному: человек мог быть не злодеем и все равно