Не удержалась только и бросила на них взгляд полный обожания. Что поделаешь, раз на душе становится теплее, когда смотришь на их любовь?

– Как ты? – спросил Майкл у жены, когда за горничной закрылась дверь.

– Всё со мной хорошо, – заверила его Розамунд, и вправду чувствуя небывалый прилив сил. Ай да миссис Гастингс! Ай да волшебница! Двигаться, впрочем, всё равно пока не особо хотелось.

– Прогуляемся?

Графиня прислушалась к себе и покачала головой:

– Пожалуй, нет.

– Тогда я сейчас сбегаю за письмом…

– Майкл, – мягко прервала его супруга, – только не бегом, хорошо? Не пугай, пожалуйста, слуг.

– Ладно… – разочарованно протянул он, а затем хитро улыбнулся: – Но только если ты меня сейчас поцелуешь!

Заливисто рассмеявшись, Розамунд протянула к нему руки, и он охотно нырнул в её объятия, чтобы уже в следующий миг получить заветный поцелуй.

Конверт лежал на том же месте, где граф его и оставил. Хоть Майклу и хотелось поскорее снова оказаться с женой, но он всё же заставил себя замедлить шаг. Не хватало, чтобы слуги решили, что Его Светлость совсем сошёл с ума на радостях. С другой стороны, не так уж они были бы далеки от истины. Майкл действительно сходил с ума. Сходил с ума от любви к Розе, не мог надышаться ею и не понимал, за что на него свалилось такое счастье.

Наконец граф принёс супруге обещанный конверт, она взглянула на него и прочитала вслух имя отправителя:

– Альберт Хамфри, маркиз Башфорд.

– Я все буквы «а» нашёл! – похвалился Майкл, но после нахмурился. – Я его знаю. Он был у нас на свадьбе.

– А, тот молодой человек! – припомнила Розамунд. Со стороны мужа присутствовали тогда три человека, и маркиз Башфорд, видимо, был одним из них.

– Да, лучший друг Майкла. В смысле, мой лучший друг.

– Радостным он тогда не выглядел… Хотя я мало что помню о том дне.

– Что он пишет?

– Сейчас… – Графиня вскрыла конверт ножом для писем и пробежалась глазами по ровным, исписанным элегантным почерком строчкам. – Пишет, что со дня на день нас навестит.

– А зачем? – озадачился Майкл.

– В письме он не объясняет. – Она нахмурила носик. Гостей принимать у неё не было никакого желания. – Наверное, визит вежливости. В конце концов, он твой друг.

– Ну… По крайней мере, он ещё не на пороге! – заявил граф, поднял жену из кресла, подхватил её на руки, поцеловал кончик её всё ещё нахмуренного носа, со смехом потёрся о него своим, а потом сказал: – Поэтому я предлагаю заняться чем-нибудь…

– Майкл! День ведь ещё!

– … приятным. Почитаешь мне книжку?

Глава 49

День прошёл неторопливо и приятно. Несколько раз Розамунд всё же покидала спальню, но недалеко и ненадолго: обед и ужин графская чета провела в столовой. Кроме того, они заглянули в библиотеку, чтобы Розамунд выбрала несколько книг для того, чтобы почитать их мужу. Он обожал её голос, и она это видела, а потому старалась проговаривать фразы с особенной выразительностью.

Вечером принесли записку от пастора Сэмюеля: лист, сложенный пополам и перевязанный синей ленточкой – наверняка викарий так намекал на цвет глаз Его Светлости. Никакого конверта, вообще ничего, что могло бы уберечь послание от постороннего взгляда. Пастор Сэмюель всего лишь приглашал лорда и леди Эррингтон завтра отобедать у него – так что ему скрывать?

Розамунд вдруг подумала, что со свадьбы ни разу не была в церкви, хотя раньше не пропускала ни единой воскресной службы. Попробуй тут пропусти – дядюшка Мортимер спуску не даст. Он настолько строго следил, чтобы Дарвуды считались самой благопристойной семьёй в округе, что даже больных он брал с собою и племянницу, и собственную дочь, не говоря уж о супруге, которую, похоже, ни в грош не ставил.

Точно Розамунд не помнила, но, кажется, тётушка Гвендолин слегла не только из-за бесконечных похождений мужа, но и от того, что промозглым воскресным утром он заставил её отсидеть от начала до конца всю трёхчасовую проповедь пастора Хиггинса – тот славился своими пространными и невыносимо долгими речами. Три дня тётушка Гвен провела в горячечном бреду, а на четвёртый её тело обнаружили уже закоченевшим – дядюшка не слишком заботился о здоровье супруги, а потому рядом с ней в момент её последнего вздоха никого не было.

И только треклятую экономку Хитклиф – за все годы, что Розамунд провела под крылом у дядюшки, она так и не узнала ни её имени, ни семейного статуса, Хитклиф всегда оставалась просто Хитклиф – казалось, ничего не брало. Она никогда не болела, повсюду таскалась за любимым хозяином, исполняла все его приказания с особенным усердием, с прямой спиной сидела рядышком с ним на проповедях и лишний раз боялась вздохнуть, чтобы ненароком не потревожить покой Мортимера Дарвуда.

Пастор Хиггинс сам вёл учёт тех, кто посещал его проповеди. Если бы хоть кто-нибудь решился хотя бы раз пропустить – такие находились крайне редко, разве что они пребывали на смертном одре, – то викарий потом называл имя наглеца во всеуслышание и продлевал проповедь ещё на полчаса, а то и на целый час, дабы все знали, что среди них появилась заблудшая овца. Никому не хотелось, чтобы его имя упоминали в подобном ключе, а потому даже при смерти умудрялись из последних сил прийти на проповедь, досидеть её до конца, а уж после, покинув недра церкви, отдать Богу душу.

Что на памяти Розамунд случилось не менее трёх раз. Тётушку Гвендолин пастор Хиггинс, к слову, соизволил назвать достойной женщиной, а потому дядюшка остался доволен – она не опорочила имя Дарвудов.

Таков был непоколебимый в своей правоте пастор Хиггинс, что же до пастора Сэмюеля Арчера… Пастор Сэмюель Арчер был пастором Сэмюелем Арчером, и этим всё сказано, за это Розамунд, в девичестве Дарвуд, была ему безмерно благодарна.

– Ты завтра будешь в состоянии ехать? – озаботился Майкл, когда жена прочитала ему записку.

– Я и сегодня в состоянии! Только нас там не ждут. Знаешь, я бы немного прогулялась. Я… Я думаю, я бы хотела сходить в оранжерею.

– В оранжерею? – опешил граф. – Но там же убили Ирвина. Тебя это не пугает?

– Нисколько, – улыбнулась Розамунд. – Если так подумать, на земле наверняка почти везде когда-то кто-то