захворал и проведёт некоторое время в постели, на самом же деле он будет занят таинственным колдуном, которому не посчастливилось повстречать, пусть и не лично, члена Ордена.

А уж на четвёртый день викарий снова ждал графа и графиню в гости. И предупредил, чтобы раньше к его дому они ни под каким предлогом не приближались, потому что то, что Сэмюель будет делать, может затронуть Зеркальника. И кто знает, как на нём это отразится.

– Хорошо, – кивнул Майкл, хоть на душе у него было нелегко. – Сэм, но если тебе что-то понадобится, ты сообщи! Раз мне нельзя, так я кого-нибудь отправлю!

– Уговорили, Ваша Светлость! – хохотнул тот. – А теперь… Не хочу показаться грубым, но не могли бы вы покинуть мой дом? Пора начинать приготовления!

– А с вами всё будет в порядке? – всё ещё сомневаясь, спросила Розамунд, когда они прощались с гостеприимным хозяином.

– Со мной? Миледи, вы лучше о том, кто это всё заварил, волновались! – расхохотался он. – Езжайте лучше поскорее, вон там вдали уже тучи собрались.

«А на вопрос он так и не ответил…» – посетовала про себя графиня.

Пастор оказался прав: погода действительно испортилась. Сперва зарядил мелкий дождь, а когда карета добралась до Эррингтон парка, лило так, словно небеса за что-то рассердились и норовили затопить грешную землю в назидание за непослушание. Повезло ещё, что дорога недолгая и колёса не завязли в грязи, хотя такое вполне могло и случиться. Впрочем, стоило Розамунд и Майклу переступить порог дома, как ливень почти сразу же и стих, оставив за собою самые настоящие болота – о прогулке сегодня нечего было и думать.

Гофорд обеспокоенно взглянул на хозяев – с возрастом ему всё сложнее было держать совершенно бесстрастное лицо истинного дворецкого, – облегчённо выдохнул, а затем подал графу конверт, в одиночестве лежавший на небольшом серебряном подносе для писем.

– Ваша Светлость, принесли незадолго до дождя.

– Спасибо, Гофорд, – улыбнулся Майкл, взглянул на конверт, узнал подпись – видел такую недавно – и кивнул. – Старина Альберт, должно быть сильно соскучился. Пойдём, дорогая, – сказал он жене. – Ты промокла, нужно переодеться.

– Ты тоже промок.

– Да? Надо же… А я и не заметил.

Одежда на нем и правда очень быстро высыхала, но он не особенно обращал на это внимания. Уже в графской спальне Розамунд сказала:

– Это потому что твоё тело горячее, чему у других людей.

– Это… – Майкл дотронулся до своей щеки, но, разумеется, ничего необычного не почувствовал. – Это неприятно?

Графиня встала перед ним, мягко улыбнулась, положила свою ладонь на его, прежде чем поцеловать, и произнесла почти в самые губы:

– Мне в тебе всё нравится. Всё без остатка.

Буря эмоций захватила графа, захотелось стиснуть жену в объятиях и целовать, целовать, целовать… Он мечтал в эту же секунду избавить от одежды и себя, и её – и вовсе не для того, чтобы тут же надеть другую, – но с неимоверными усилиями сдержался и даже сумел себя заставить прервать поцелуй.

– Любовь моя, давай ты сначала переоденешься. Я помогу.

По-хорошему следовало бы дождаться Долли, она в любое мгновение могла прийти – её отправили на кухню за горячим чаем, – но Майкл опасался, как бы жена не заболела. Увы, он не единожды видел, как от, казалось бы, обыкновенной простуды, люди умирали.

– Хорошо, – не стала спорить Розамунд, отодвинулась от него немного и стала так, чтобы ему удобнее было её раздевать.

Майкл сглотнул и принялся про себя считать до десяти – недавно выучился и теперь был безмерно рад, что мог применить новые знания, пусть и столь необычным способом. Когда на супруге осталась одна лишь сорочка, он внезапно остановился и нахмурился.

– Майкл, что такое?

– Светится. Твоё родимое пятно стало светиться сильнее, его теперь и через ткань видно.

– Я ничего не ощущаю, – покачала головой она. – Как думаешь, а остальным видно? Долли ведь мне помогает одеваться.

– Не думаю. Свет всё-таки магический. Но и мы с тобой не знаем, кто ещё способен такое видеть. Давай так: временно твоей горничной побуду я.

– Долли такой расклад вряд ли обрадует! – не удержалась от смешка графиня.

– А я на всё и не претендую! – с улыбкой возразил он и, склонив голову, поцеловал кончик её носа, заставив её тихонько рассмеяться от счастья. Пятно светится? Какая мелочь! – Вряд ли у меня получится делать тебе такие же красивые причёски.

– У Долли талант, – подтвердила его слова Розамунд. – Не всякий столичный парикмахер мог бы с ней сравниться.

Они как раз успели полностью сменить одежду – граф тоже переоделся, чтобы не вызывать подозрений, – когда в дверь постучали. Долли принесла поднос с большим чайником, двумя чашками и… горой разнообразного печенья.

– Миссис Гастингс просила, чтобы вы оценили и выбрали то, которое вам больше понравится, – передала горничная, а затем хитро прищурилась. – Мне кажется, она ревнует. Пастор Сэмюель как-то после проповеди своё печенье раздавал, так и она попробовала. С тех пор всё не может успокоиться – хочет превзойти.

Её рассказ развеселил графа и графиню и за чаем они умудрились попробовать всё, однако пришли к неутешительному для миссис Гастингс выводу: её печенье всё ещё недотягивало до того, что пёк викарий.

– Всё очень вкусно, – поведала Розамунд, когда горничная, ненадолго отлучившись, снова вернулась по звонку. – Вот эти три нам с Его Светлостью понравились больше всего.

– А?.. – открыла было рот служанка.

– Сэм пока побеждает, – виновато развёл руками граф.

– Надеюсь, гонца без обеда не оставят! – хохотнула Долли и удалилась с подносом, когда ей сказали, что от неё пока больше ничего не нужно и она свободна.

Когда граф и графиня вновь остались одни, они одновременно вспомнили:

– Письмо!

Оно одиноко лежало на туалетном столике и совсем не привлекало внимания. Розамунд привычно зачитала его вслух. Ничего необычного: маркиз сообщал о том, что прибудет завтра к обеду, но надолго не задержится, потому что его ждут срочные дела в Лондоне.

– Наверное, действительно что-то срочное, – в задумчивости отметил граф, – обычно он гостил у Майкла… У меня неделями.

– Всё равно мы ничего не узнаем, пока он не приедет. Ты хорошо его знаешь? Я имею в виду ты?

–