class="p1">– Если что, вы мне не подходите в качестве мужа, Александр Владимирович. У вас фамилия обычная. Да и дома нет, какой я хочу.

– Только поэтому не подхожу в качестве мужа? – а мы, блин, сейчас серьезно это обсуждаем?

– Конечно, не только. Я хочу, чтобы на этой огромной кухне рядом со мной возле кухонного островка, сидел большой, с широкой костью, то есть с жировой прослойкой, добротный, пушистый белый кот. А под ногами спал не менее огромный белый, пушистый самоед. А твой Гена там не уживется. Так что, селя ви. Ты мне не подходишь.

– Не хотел бы тебе говорить, но...Наталья свет моих очей, ты и белоснежная кухня, это небо и земля. Твоя белая кухня и белый островок будут засраты чашками от выпитого кофе. В то время как ты уйдешь в себя, то есть в книгу, кухонный островок накопит этак шесть кружек и до хрена фантиков, а твой белоснежный кот наблюет тебе на белоснежный мраморный пол шерстью, пока ты будешь писать. А некогда белоснежный самоед, придет со двора и нашлепает по полу грязными лапами. А потом ты встанешь, наступишь в кошачий комок и натопчешь босыми ногами по полу. Да и даже на обычном полу и кухне и без животных слишком видна пыль. Даже у тех, кто вытирает ее постоянно. Что уж говорить про тех, кто это делает редко или совсем не делает. Да и на белых полах будут очень видны носки, если их там снять.

Один, два, три…ах ты, сученыш! Когда до меня доходит смысл сказанного, первое, что хочется сделать – открутить нос Полуянову! Видимо, он и вправду разбирается в женщинах, иначе как объяснить тот факт, что выставляет передо мной ладонь.

– Не смей портить мою морду. На мне макияж, – угрожающе произносит Полуянов, при этом на его лице однозначно хочет прорезаться улыбка.

– Да пошел ты. Моя квартира, как хочу, так и вытираю пыль. И если я хочу снять носки там, где хочу, значит, сниму их и оставлю там, где хочу именно я. Не захочу мыть посуду и не буду ее мыть!

Выхожу из ванной, громко хлопнув за собой дверью. Ненавижу истеричек и уж тем более, когда хлопают дверьми! Бесить саму себя – это прям круто.

Вот уж никогда бы ни подумала, что в моем нынешнем возрасте и в весьма циничном, зачерствелом состоянии, меня могут задеть чьи-то слова. Но задело еще как! Назвать себя королевой чистоты – язык не повернется, но, чтобы мне тыкал на мои несовершенства в моем же доме какой-то мужик? Ну уж нет, для этого было достаточно иметь узурпаторшу мать и таких же звезданутых родственников.

Со злостью открываю холодильник. И нет, чтобы успокоиться при виде еды, так хрен там. Еды почти нет. За два дня, что мы провели у меня в квартире, мы съели все, что могли. Осталось только то, что закопает меня еще больше, как хозяюшку: просрочка. Ладно, не так. Много просрочки. Ладно, кефир есть, значит, будут оладьи.

– За два нахождения в твоей квартире, я наблюдал не один раз забавную картину. Ты когда пишешь, ничего не замечаешь, – какая важная новость. Благо хватает не подать вид, что меня это задевает. Я молча замешиваю тесто. – Сняла носки, кинула на пол, подложила ногу под попу, выпила на автомате чашку кофе. Потом еще одну. И так по кругу. Половину из них не допила, снова другие заняла. Видать, творческие люди такие.

– Ты хотел сказать, засранки они такие?

– Обиделась, – не спрашивает, разумеется, констатирует. – Я не имел в виду ничего такого. Если что, я не блюститель порядка. Это просто забавно наблюдать. Как и то, что женщина не заморачивается на том, где скинуты носки, – усмехаясь произносит Полуянов, обнимая меня сзади. – Ты уникум, Наталья. Носки для мужчин это святое.

– Чайные пакетики я тоже не бегу выбрасывать, сломя голову. Полежит на столе – ничего не случится.

– Может, и к унитазу тоже лояльна?

– Обоссышь мне сиденье унитаза – оторву все, что стоит и не стоит. Учись писать сидя.

– Фух, ну слава Богу что-то есть похожее на остальных женщин, – все так же усмехаясь произносит этот гад. – Не обижайся, я правда не имел в виду ничего дурного. Меня не вставляют женщины, помешанные на порядке. Но вот насчет белой кухни я серьезно. Практичность прежде всего.

– А я непрактичная и не собираюсь ею становиться, – убираю его руки от своего тела и поворачиваюсь лицом к Саше. – Захочу – найду мужа, который купит мне белую кухню, белого кота и белую собаку, – с вызовом бросаю я, напоминая себе взбалмошную малолетку. Прибейте меня кто-нибудь.

– Не сомневаюсь, что, при желании, ты можешь этого добиться. Только одно мне не дает покоя. Ты же дева. А они зациклены на порядке, – вот мне бы сейчас отшутиться, но я зачем-то произношу совершенно другое:

– Моя мать всегда любила чистоту. Чтобы каждый день были вымыты полы, вытерта пыль, унитаз сиял чистотой. Бабка на пару приговаривала: мол, унитаз характеризует женщину как хозяйку, и типа он должен быть настолько чистый, что с него можно пить и так далее.

– Дай угадаю. И эту чистоту обеспечивала ты. Отсюда из чувства протеста, ты вышла замуж и перестала быть золушкой.

– Нет. Мой муж тоже был любителем порядка и чистоты.

– Ясно. Потом оторвалась.

– Ага. Только почему из чувства протеста? Все куда проще. Мне это нравится. Почему в свободное время я должна работать золушкой только потому что общество решило, что так надо? Кому надо, тот пусть и делает. А мне так комфортно. И вообще, когда на чем-то зациклен – это всегда заканчивается плохо.

– Согласен. И все равно мне не дает покоя белая кухня. Когда все же решишь изменить фамилию, обговори это с будущим мужем.

– Пренепременно, Александр Владимирович. Кстати, про продолжение жизни, – опускаю взгляд на свой живот и поглаживаю его рукой. – Это все же случилось.

– Серьезно?!

– Да. Только это мальчик, а девочка, – и все-таки нельзя так шутить. – У меня в холодильнике зародилась плесень на сыре, – быстро добавляю я, не поняв реакцию Саши.

– Вот ты…

– Напряглось анальное устройство?

– Конечно. Видать, и во мне скоро будет новая жизнь. Кефир, из которого ты делаешь оладьи,