настолько плавали рядом, – и вроде понимаю, что рот надо замотать скотчем, но теперь еще более интересно от какой женщины у него другая дочь и любил ли он эту бабу.

Да и вообще, хочется знать все о мужчине, который побывал не только в нижних чакрах, но и залез, паскуда, в голову. А это куда проблематичнее. Вот ведь гадство, угораздило вляпаться в это болото после тридцати.

– Извините, вы не могли бы помочь принести матрас? – нехотя поднимаю голову на девицу лет двадцати пяти. Хорошо, что на мне очки, иначе все было бы понятно по моему взгляду. Спокойно, Наталья Евгеньевна. Не радуй своими реакциями Полуянова. Пусть помогает, помощник века. Главное, чтобы помогалка случайно не отвалилась.

– Скоро должен подойти бич-бой. Подождите его.

Какая прелесть. Даже не успела пожелать, чтобы помогайка отсохла во время помощи.

– Мог бы и помочь бедной девушке.

– Да? А мне показалось, что ты готова отрезать мне хрен. У меня в планах им еще пользоваться, поэтому я передумал помогать, – вот же сученыш.

– Ты слишком плохого обо мне мнения. Забудь, что я тебе тогда сказала. Я не отрежу тебе ничего, даже если ты потрахаешься с кем-то на моих глазах.

– А чего так?

– Нет с собой ножей, а те, что в ресторане – тупые.

Я не знаю, как из меня это вырвалось! Капец. Двиньте мне кто-нибудь по башке, чтобы пришла в норму! Одно радует, Полуянов ржет, а не принимается всерьез это обсуждать. Его смех настолько заразителен, что я начинаю смеяться вместе с ним. До тех пор, пока он каким-то образом не усаживает меня на себя, а его руки не оказываются на моей заднице.

– Саш, ты дурак? Мы в мусульманской стране.

– И? Мы одеты.

– Я, блин, сижу на тебе.

– Ну «на», а не «в». Без проникновений все в рамках шестнадцать плюс.

– Твоя рука проникает под мои трусы.

– Да?

– Караганда. Извращенец.

Кое-как слезаю с него, отнюдь не грациозно, на что этот дурак снова ржет.

– А помнишь, ты спросил меня один или два? О чем это было?

– Помню. Один – трахать тебя безвылазно один день, два – два дня.

– А я сказала три. Так ты поэтому так усердно стараешься? Так это, что ли, разовая акция?

– Ну ты наглая.

– А я-то думала, откуда столько прыти. На этом все, что ли? Тю.

– По тонкому льду ходишь, дорогая, – усмехаясь произносит Полуянов, потянув меня за руку на себя.

 ***

Справедливости ради, мой не мальчик старается уже четыре с половиной дня. Так старается, что у меня на хрен скоро все сотрется. И, судя по его выражению лица, он снова хочет постараться.

– Ну уж нет, мы идем на пляж. Саш, это была шутка. Не надо так стараться. Не хватало, чтобы ты еще помер в этой стране.

– Будешь переживать, если я умру?

– Конечно, буду. Одна в чужой стране и рядом труп. Меня первую обвинят, потом еще докажи, что это не я тебя. И что-то мне подсказывает, что в дубайских тюрьмах хуже, чем в наших родненьких. А если даже меня не обвинят, то, как мне потом перевозить твое тело? Столько мороки. А я совершенно не люблю разбираться со всеми бумажками, – судя по лицу Полуянова, зря я это сказала. – Да я пошутила.

– А ведь ты сказала правду. Ох, ты и стервозина. Мало я тебя вытрахал, оказывается. Не отупела, стало быть, и не подобрела.

– Ой, можно подумать, ты бы не переживал о геморе с моим трупом. И вообще, я очень даже подобрела. Если ты не заметил, тарелки, которые нам вчера подали на ужин, я поменяла. Тебе отдала лучшую, в ней было больше креветок. А я знаю, что ты их любишь.

– Ну, раз ты действительно отдала мне на одну креветку больше, не зря старался.

Взрослые люди, а ржем как ненормальные от какой-то фигни. Один подхватывает гогот другого и, чуть ли не хрюкая, продолжает эту дичь.

– Ладно, пойдем хряпнем, затем полежим, а потом на перегонки кто быстрее доплывет, – предлагает он.

– Бегу и падаю соревноваться с мастером спорта по плаванью.

– А ты представь, что сзади тебя акула.

– Пренепременно. И давай лучше не пить в жару, а то реально еще помрем. Или заснем.

– Мы чуть-чуть. Пойдем, – тянет меня за руку на себя.

Дубайские матрасы творят чудеса. Засыпаешь сном младенца. Жаль только, что эти матрасы не только в номерах, но и на пляже. Это могло быть очень мило, романтично и сексуально – просыпаться в обнимку с мужчиной, когда одна моя нога закинута на его, а ладонь покоится на щеке. Если бы не тот факт, что проснулись мы под палящим солнцем. Судя по красной морде Полуянова – он сгорел. Я – аналогично. Только из-за моего положения, у меня, судя по ощущениям, сгорело пол-лица.

Из плюсов – я не облила его своими слюнями. Как только Саша снимает с себя очки, я осознаю главный минус. Капец. Полный. У меня нет слов. Разве такое бывает?

– Заснули все-таки, – сонным голосом произносит Полуянов, пытаясь сесть на шезлонг. – Наташ, у тебя пол-лица сгорело. Охренеть.

– Нет, Сашенька. Охренеть – это про твое лицо.

– Что там?

– Ты только не волнуйся. Все вернется, это не девственность потерять.

– Ее вообще-то можно восстановить. Что там потеряно?!

– Я неправильно высказалась. Наоборот, приобретено. У тебя сейчас…четыре глазика.

Глава 42.

Хоть я и не обладаю великими знаниями в поведенческой оценке мужчин, с уверенностью могу сказать, что, разглядывая себя в зеркале, Полуянов явно приходит к какому-то выводу. Разумеется, нехорошему.

– С появлением в моей жизни тебя, мое лицо стало магнитом для неприятностей, – отличная новость: у меня хорошая интуиция. – Сначала глаз, потом нос. Теперь ожог. Ах, про герпес забыл.

– А последнее-то почему я?! – возмущенно произношу я.

– Может, потому что у меня его не было со школы?

– У меня тоже.

– Наталья свет моих очей, и все же, что дальше по списку? Нос, глаз, ожог, герпес.

– Триппер, – есть положительный эффект. Судя по выражению лица, я перевела фокус внимания Полуянова с его лица на триппер. – Я имела