положение о земских правах, дарованное в царствование Александра II, повели к подрыву раскола», так что скоро он «совершенно должен исчезнуть». Как объяснить разнообразие раскольнических согласий? «Согласия и толки есть следствие местных, этнографических явлений», – на них «отразились особенности разноплеменного русского населения». «Чем больше жило разнородных племен на русской земле, чем больше было местностей и уголков России, не схожих друг с другом, тем разнообразнее были основания, на которых не принимались представителями раскола объединительные и нивелирующие формы государственного быта, выработанные в русском правительственном центре, тем многочисленнее должны были явиться толки, на которые делился раскол». На образование главных видов раскола, по мнению автора, имели влияние два рода преданий: «поповщина есть отражение старинных московских преданий, безпоповщина – древненовгородских». Однако, отчего же, спрашивается, раскольникипредставители «земства» постоянно трактуют о вопросах церковных? – «На богословских спорах раскольников, отвечает г. Андреев, отразились неблагоприятные климатические, гигиенические и социальные условия»; это просто «mania religiosa»… Отрицая церковные мотивы происхождения раскола, Андреев восклицает: «неужели оттого, что одни крестились двумя перстами… а закон других предписывал трехперстное знамение… 10 миллионов народа отпали от прочей массы русского населения, чуждаются её, избегают общения с нею»? Очевидно, автор не стесняется показать свой недостаток веры, недостаток религиозного чувства и свое незнание русской истории, – того, что идеал святой Руси нравственно-религиозный, что Русь уживалась и с суровостью и злоупотреблениями власти, и с разными тягостями общественными, но положительно не могла уживаться с еретичеством. Не находит автор ничего странного и в том своем уверении, что раскол есть протест областных земских преданий против объединения: удивительный протест, начало которого положено протопопами и притом в Москве, откуда, как из центра, он и распространился по другим городам! Андреев видел в отмене крепостного права залог падения раскола, а продолжателям Андреева, когда время показало совсем противное, – приходится говорить, что «как ни велики по идее реформы Александра II, они не могли, разумеется, вырвать с корнем из нашей жизни все то зло, что веками накопилось в ней». Разумеется!.. Таким способом можно оправдать любую теорию!..

В сочинении Андреева обращает на себя внимание, между прочим, то, что раскол представляется совершенно безопасным в политическом отношении, – даже более: по словам автора, «гонимый из центра Россия на русские окраины и за русские пределы, раскол всюду развивал русскую народность и содействовал как обрусению окраин государства, так и приобретению Россией новых областей». Так отозваться о расколе тогда уместно было потому, что правительство в это время решилось дать раскольникам некоторые гражданские права. Даже лица, прежде запугивавшие правительство расколом, теперь заговорили иначе. В таком положении оказался П. И. Мельников. Когда в 1857 году им была составлена, по поручению министра Ланского, для великого князя Константина Николаевича, записка о русском расколе, он видел в расколе «сильное против нас орудие государствам заграничным» и на этом основании высказывался за предоставление прав раскольникам, так как, благодаря преследованиям, сочувствие раскольников оказалось на стороне иноземных правительств. А когда в 1875 году правительство готовило закон о правах раскольников «менее вредных» согласий, тот же Мельников, приглашенный в качестве эксперта, все прежние свои показания о расколе признал несправедливыми и стал уверять, что раскольники всех толков безвредны не только в государственном, но и в общественном отношениях.

Таким образом взгляд на раскол, как явление гражданское, был, так сказать, очищен от невыгодной стороны. Оставалось продолжать отыскивать «светлые» стороны в расколе. Это и взяли на себя другие писатели. Крупная доля в этом отношении принадлежит Н. И. Костомарову. Покойный историк считал раскол «крупным явлением умственного прогресса». В расколе, писал он, привыкли видеть одну тупую любовь к старине, бессмысленную привязанность к букве; его считают плодом невежества, противодействием просвещению, борьбой окаменелого обычая с подвижною наукою. По сущности предмета, который служил расколу основою, раскол действительно представляется с первого раза до крайней степени явлением консервативного свойства: дело шло об удержании старых форм жизни духовной, – а по связи с нею и общественной, – притом, до мельчайших подробностей и тонкостей, без всяких уступок. Но в тоже время потребность удержать то, что прежде многие века стояло твердо, не подвергаясь колебанию, вызывало вслед за собою такие духовные нужды, которые вводили русский народ в чуждую ему до того времени область мысленного труда». Поэтому, «раскол не есть старая Русь; раскол – явление новое, чуждое старой Руси. Раскольник не похож на старинного русского человека. В старой Руси народ мало думал о религии, мало интересовался ею: раскольник же только и думал о религии; в старинной Руси обряд был мертвою формою и исполнялся плохо: раскольник искал в нем смысла и старался исполнять его сколько возможно свято и точно; в старинной Руси знание грамоты было редкостью: раскол читал и пытался создать себе учение; в старой Руси господствовало отсутствие мысли и невозмутимое подчинение авторитету властвующих: раскол любил мыслить, спорить, раскольник не успокаивал себя мыслью, что если приказано сверху так-то молиться, то стало быть так и следует; раскол хотел сделать собственную совесть судьей приказания, раскол пытался сам все поверять и исследовать». Отсюда Костомаров сделал заключение, что раскол – это «образовательный элемент для простолюдина», что его значение «народно-образовательное».

Это мнение Костомарова с течением времени светская, так называемая либеральная, печать постаралась возвести на степень аксиомы, истины очевидной и не требующей доказательств. Компиляторами на этом поприще явились гг. Юзов, Пругавин, Абрамов и др., познакомившиеся с публикой чрез «Русскую мысль», «Отечественные записки», «Слово», «Вестник Европы» и др. журналы. Все они ставили своею задачею отыскать в расколе те элементы, которые свидетельствовали бы о прогрессивном движении в нем народной жизни. Дело представляется в таком виде. Русский народ долгое время жил как бы несознательною жизнью, не сознавал достоинства и прав своей личности. Но рано или поздно эта «стоячая вода» должна была всколебаться. «Культурная, умственная жизнь каждого народа начинается прежде всего в сфере религиозных вопросов, наиболее для него близких и важных. Пробудившаяся мысль начинает подвергать критике догматы принятые некогда бессознательно и усвоенные чисто механически». Первым внешним толчком для русского народа на этом пути был «деспотизм» патр. Никона. Вследствие возникшего недовольства, у недовольных явилось стремление к проверке справедливости и законности действий по отношению к ним и прежде всего со стороны церковной власти. Результатом этого было признание погрешимости господствующей Церкви и отделение от неё для образования отдельного церковного общества. «Но раз началась поверка религиозных тезисов, возникла потребность в более сознательной ассимиляции их, к ним в сознании народа всегда и неизбежно примешиваются все те социальные и бытовые тенденции и стремления, до понимания которых он умел возвыситься и которые возникли