нас из касситской эпохи, но воспроизводящих древние традиционные символы, основное место среди богов — хранителей камня и границы занимает змея. Ее изображение или обрамляет собою стэлу, или занимает на стэле цэнтральное место в качестве основного апотропея. Такую роль змеи мы можем проследить вплоть до середины III тысячелетия. В описании храма на цилиндре патеси Лагаша Гудеа перечисляются все апотропейные изображения, фигурировавшие на воротах и дверях, в том числе металлические оковы дверей, оформленные в виде «чистого бога, змеи водяной бездны». В качестве апотропеев! в этом описании выступают также изображения «страшного льва», «могучего быка», львенка и молодой пантеры, засовы, имеющие форму бешеных псов. Животные апотропеи изображались также на предметах вооружения с целью не только защиты, но и усиления действия оружия, как например изображения двух львов на палице царя Месилима (середина III тысячелетия). Во всех этих случаях перед нами выступают обычные животные апотропеи, восходящие еще к эпохе (позднего палеолита. Божественные животные как таковые уже во II тысячелетии представляются живущими на небесах вместе с богами. Таковы божественный орел Имгиг и небесный бык, которого одолевает Гильгамеш.

Этот культ животных видоизменяется в связи с появлением анимистических верований. Это видоизменение ярче всего сказывается в изображениях духов в форме чудовищ, совмещающих в себе элементы птиц (крылья), диких зверей и людей. При закладке храмов и дворцов в фундаменте и стенах «поселялись», как выражается Гудеа в цитированной выше надписи, добрые духи и хранители в виде «добрых драконов», людей-скорпионов, фигурок со львиной или собачьей головой; урядом с ними помещались «имена» полубожественных предков-героев, изображаемых в форме гвоздеобразных фигур с человеческой головой. Такие апотропеи были найдены в фундаментах храмов и дворцов Лагаша, Ура и в других местах. Подобные изображения фигурируют также на некоторых кудурру XIII в., на которых, кроме обычных крылатых людей, львов и быков, встречается фантастическая фигура с двумя головами — льва и человека, с грудью человека, торсом коня, с крыльями и двумя хвостами — коня и скорпиона и со скорпионами на концах передних лап. Злые духи чаще всего изображались с собачьими головами и крыльями.

Что касается великих богов, то уже в III тысячелетии они часто представляются в виде людей гигантского роста. Так, например, Гудеа рассказывает, будто бы Нингирсу явился ему во сне в виде «мужа высотою до небес»; во II тысячелетии Хаммураби изображает Шама ша, дающего ему законы, в виде царя, сидящего на троне, также огромного роста. Однако традиции тотемизма в представлениях о богах продолжают сохраняться вплоть до ассирийской эпохи. Великие боги часто изображаются в виде животных и называются по имени этих животных. Изображения великих богов в виде животных имеются на кудурру, а названия богов именами животных — в религиозных текстах и в царских надписях. Змеиный бог получил название Сиру или Сахана; бог Лагаша Нингирсу в качестве своих животных спутников имеет львов и божественную птицу Имдугуд (или Имгиг), орла-буревестника. Эти звериные спутники Нингирсу были присоединены к нему из числа старинных тотемов тех общин, из которых сложился патесиат Лагаша. Они выступают и самостоятельно на гербе Лагаша, который представлял собою орла, сидящего на двух львах, и в головах львов, украшавших дворец Урнины. В этих случаях соединение великого бога со старинными тотемами выступает особенно полно и прозрачно. В других случаях эта связь носит уже более формальный характер. Ану назывался быком и изображался в виде быка; Эа изображался черепахой или рыбой, а также каменным козлом с рыбьим хвостом. С Тамузом соединялся баран, Нергаль назывался могучим львом, Мардук соединялся с чудовищным драконом, Нинурту изображался с двумя жезлами, носящими собственные имена и имеющими один двойную голову льва, другой двойную голову коршуна, Адад соединялся с быком. Син, получивший во II тысячелетии в качестве эмблемы серп луны, в III тысячелетии назывался молодым быком. Из богинь Иштар соединялась с дикой коровой и с бешеным львом, богиня Исина Гула, хранительница и воскресительница мертвых, соединялась с собаками. В ассирийскую эпоху описанные представления тускнеют, приобретают орнаментальный характер; боги, как правило, изображаются в виде людей с царскими атрибутами, но в изображениях процессий богов последние стоят на тех животных, с которыми связывала их традиция.

АНИМИЗМ В ПРЕДСТАВЛЕНИЯХ О ЗАГРОБНОЙ ЖИЗНИ

Другой круг верований, унаследованный от доисторической эпохи, — анимистические верования в духов — сохранился несравненно лучше, чем круг верований, связанных с животным миром. Круг анимистических верований в шумерской и вавилонской религии слагался из двух главнейших составных частей: из представлений о духах мертвых и их загробном существовании и из представлений о добрых и злых духах, сопровождающих человека на всех путях его жизни. Последняя область верований особенно хорошо сохранилась в шумерской и вавилонской народной религии, была целиком усвоена официальной религией и получила в связи с этим даже дальнейшее развитие. Напротив, религия мертвых не занимала в Вавилонии такого видного места, как это, например, наблюдается в древнем Египте. Так, первобытные примитивные представления о судьбе человека за гробом, которые в древнем Египте и в историческую эпоху сохранили первостепенное значение, в вавилонской религии стали до известной степени преодолеваться. Уже в конце III тысячелетия традиционные представления перестали удовлетворять передовые группы вавилонского общества; в их среде намечаются попытки ревизии архаических взглядов и проблема жизни и смерти ставится по-новому. Знаменитым памятником этих попыток является эпическая поэма о Гильгамеше; мы вернемся к этим, исканиям в разделе о вавилонской литературе. Здесь мы остановимся только на традиционных верованиях и на связанном с ними культе мертвых.

В религиозных текстах мы не встречаем какой-либо единой систематической концепции загробной жизни. Перед нами выступают различные представления, создававшиеся в разные эпохи и, вероятно, в разных общественных кругах; эти представления частью наслаиваются друг на друга, частью взаимно переплетаются. Представление о мертвеце уже проникнуто анимизмом: судьба мертвого — это судьба его души — этимму; живет после смерти только этимму, а тело превращается в глину. Однако в представлении об этимму продолжали жить остатки более ранних представлений о живом «мертвеце. Кто «спит на ложе», т. е. в гробу или в гробнице, тот пьет чистую воду — возлияние, приносимое живыми; но этимму человека, павшего на поле и непогребенного, вечно скитается, ест объедки пищи, брошенные на дороге или оставленные в горшках. В этом случае с этимму связываются самые примитивные представления о живом мертвеце. Рядом с ними мы встречаем другие представления, сложившиеся уже в эпоху классового общества. Этимму, «одетые в крылатую одежду», все без различия сходят в подземное царство мертвых, в «страну без