class="p1">Все в комнате замолчали.

Нина кивнула.

— Входите.

Октавия переступила порог. Посмотрела на ленты, документы, корзину с платками у Кайрена, на Агну, которая сразу прищурилась.

— Что принесла? — спросила прачка.

Октавия не обиделась.

— То, что должна была принести раньше.

Она положила на стол тонкую книгу в темной обложке.

Нэрис резко поднялся.

— Это…

— Дневник моей свекрови, леди Клариссы Эштар. Она была хозяйкой до меня. Именно она передала мне часть старых правил.

Нина посмотрела на книгу.

— Почему сейчас?

Октавия долго молчала.

— Потому что я нашла там запись о Севаре Вейре.

Аврелия сразу подошла ближе.

— Открывайте.

Октавия раскрыла книгу на заложенной странице.

Почерк был сухой, острый, с наклоном влево.

Нэрис прочитал вслух:

— “Молодой Севар Вейр слишком интересуется пепельным способом усмирения брачных меток. Говорит, что старые дома губит женская часть клятвы. Предлагает формулы, позволяющие временно лишать хранительниц голоса без разрыва связи. Опасен. Но может быть полезен, если держать на расстоянии”.

Аврелия подняла взгляд.

— Дата?

— Двадцать семь лет назад, — ответил Нэрис.

Нина медленно выдохнула.

Севар занимался этим не недавно.

Не ради Лиоры.

Не ради Дамиана.

Это была его давняя идея: убрать женский голос из клятвы.

— Почему вы скрывали дневник? — спросила Нина.

Октавия встретила ее взгляд.

— Потому что сначала думала, что там только старые страхи. Потом — потому что боялась, что это докажет вину дома Эштаров не меньше, чем Вейров.

— Докажет.

— Знаю.

— И все равно принесли?

Октавия опустила глаза на ленты.

— Вчера королевский пепел показал, что голос Эвелины не прерван. Я подумала: если мертвая девочка нашла способ говорить, у живой старухи нет права молчать.

Агна буркнула:

— Дошло к старости.

— Да, — сказала Октавия.

Без защиты.

Агна хмыкнула, но ничего не добавила.

Нина смотрела на Октавию.

Эта женщина была частью беды. Не главным злодеем, но дверью, которую много лет держали открытой для зла во имя порядка. И теперь она закрывала хотя бы одну створку.

— Леди Морн, — сказала Нина, — это надо внести.

— Уже, — ответила Аврелия.

Октавия стояла прямо.

— Завтра я выступлю.

Кайрен поднял голову:

— Матушка?

— Да.

— Против Севара?

Она посмотрела на сына.

— Против той части себя, которая ему помогала.

Кайрен опустил корзину с платками.

На лице у него не было шутки.

— Хорошо, — сказал он тихо.

Октавия ушла почти сразу после того, как дневник опечатали. Дамиан с ней не пришел. Нина подумала, знает ли он. Потом решила: узнает.

Ночью замок не спал.

Северное крыло гудело тихими шагами. Ридан проверял посты. Аврелия уходила и возвращалась. Нэрис задремал прямо над архивной книгой, и Тая осторожно накрыла его пледом. Агна устроилась в кресле у двери и заявила, что если кто-нибудь попытается ночью вынести доказательства, она “случайно” уронит на него ведро с кипятком. Мавина сказала, что кипяток не стерилен, и принесла вместо него тяжелую бронзовую грелку.

Кайрен взял на себя обход коридора и каждый раз, проходя мимо, шептал:

— Все тихо. Подозрительно.

Нина не ложилась до полуночи.

Сидела у стола и собирала завтрашнюю речь.

Не красивую. Не слезную. Не “как у жертвы”.

Факты.

Три года брака без голоса.

Измена как нарушение клятвы.

Заговор как усиление, а не оправдание.

Ритуальный удар по метке.

Поддельные письма.

Серая метка Лиоры.

Пепельные зеркала.

Кровь Марка.

Дневник Клариссы.

Прецедент Серафины.

Развод без уничтожения Сердца.

Свободное согласие.

На этих словах она остановилась.

Свободное согласие.

В прошлой жизни оно казалось юридической формулой. В этом мире — почти магией. Потому что все вокруг говорили о долге, крови, Сердце, роде, печати, наследии, страхе, но почти никто не говорил: женщина должна сама согласиться.

Нина взяла темно-синюю ленту Эвелины.

— Завтра, — сказала она тихо.

Стежки не вспыхнули, но ей показалось, что ткань стала теплее.

Тая, сидевшая рядом на полу, подняла голову:

— Миледи?

— Ничего.

— Вы боитесь?

Нина посмотрела на нее.

— Да.

Девушка кивнула, будто ждала именно этого.

— Я тоже.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Значит, мы не памятники и не дуры. Как уже выяснили.

Тая улыбнулась.

Перед рассветом Нина все-таки уснула — прямо в кресле, положив руку на футляр с лентами.

Сон был коротким.

Ей снова снилась Эвелина.

Не в белом платье, а в том самом строгом сером, которое она носила в первые месяцы брака. Она стояла в пустом зале Суда, где еще не было людей, только каменные круги и огонь под полом.

— Они будут говорить, что я умерла, — сказала Эвелина.

— Да.

— И что ты не я.

— Да.

— И то, и другое правда.

Нина молчала.

Эвелина подошла ближе.

— Но есть правда больше: они не имеют права решать, что делать с нашим голосом.

Нашим.

Нина почувствовала, как внутри что-то сжалось.

— Я не знаю, выиграю ли.

— Знаешь, что скажешь.

— Да.

— Тогда иди.