посмотрела на Дамиана.

Он стоял у своего круга, руки опущены, лицо сдержанное.

— Вы знали?

— О чем?

— Что супружеской верности почти нет, а Сердце держится на признании вины и моей границе.

— Мастер сказал мне час назад.

— И?

— Я подумал, что это справедливо.

Она не ожидала такого ответа.

— Справедливо?

— Да. Брачная верность разрушена мной. Было бы странно, если бы Сердце продолжало держаться на ней. Теперь его удерживает правда. И твое право не стать цепью.

Нина отвела взгляд первой.

Внизу, в зале Сердца, все звучало слишком честно. Там было трудно прятаться за злостью.

— Завтра, — сказала она, — если Совет попытается предложить сохранить брак ради Сердца…

— Я выступлю против.

— Даже если мастер скажет, что так безопаснее?

Дамиан посмотрел на огненный сгусток.

— Безопаснее для кого? Для Сердца — возможно. Для тебя — нет. Значит, это опять была бы старая ложь: спасем дом женским молчанием.

Нина молчала.

Кайрен вдруг тихо сказал:

— Брат, я начинаю подозревать, что тебя подменили на разумного.

Дамиан не улыбнулся.

— Нет. Просто я слишком поздно начал слушать.

Мастер контуров буркнул:

— Для дома поздно лучше, чем никогда. Для женщин, которых закопали, не знаю.

Все замолчали.

И это было честно.

Нина посмотрела на Сердце.

— Я не хочу, чтобы завтра кто-то говорил от имени мертвых жен красивее, чем они сами.

— Поэтому платья и ленты будут в зале, — сказала Аврелия.

— И Агна.

— И Агна.

Кайрен усмехнулся:

— Совет еще не знает, что страшнее всех будет не Сердце, а прачка.

— Совет давно пора постирать, — пробормотал мастер.

Аврелия медленно повернулась к нему.

— Это не войдет в протокол.

— А жаль, — сказал Кайрен.

К вечеру северная гостевая галерея превратилась в штаб.

Тая переписывала последние выдержки из лент. Нэрис готовил перечень всех документов в порядке предъявления. Аврелия составляла линию допроса Севара. Мавина осматривала Нину каждые два часа и с каждым разом становилась злее, потому что пациентка не ухудшалась достаточно сильно, чтобы ее можно было насильно уложить до утра. Агна пришла сама, с корзиной чистых платков, и заявила, что на Суде “будут потеть и врать, так хоть тряпки под рукой”.

Марк принес второе признание.

Он вошел с перевязанным плечом, бледный, но уже без прежней размытости в лице. Положил листы перед Ниной и сказал:

— Здесь все. Долговые клятвы. Кровь. Люди Севара. Письмо Эви, которое я отнес ему вместо того, чтобы приехать. Места, где он встречался с моим управляющим. И список бумаг, к которым я дал доступ.

Нина взяла листы.

— Понимаете, что это уничтожит вашу репутацию?

— Да.

— И может уничтожить Роувенов.

Он грустно усмехнулся.

— Роувены уже уничтожили себя, когда решили, что сестра дешевле земли.

Нина посмотрела на него.

— Это ваши слова?

— Агна помогла.

Из угла донеслось:

— А то мямлил бы до утра.

Марк не обиделся.

— Да.

Нина пролистала признание. В конце стояла подпись, а ниже — отдельная строка:

“Я, Марк Роувен, подтверждаю, что моя сестра Эвелина Роувен-Эштар требовала помощи до ночи измены и ритуального удара. Ее нынешнее требование правды продолжает ее прежнюю волю, а не отменяет ее”.

Нина задержала взгляд на строке.

— Спасибо.

Марк побледнел сильнее.

— Не надо.

— Надо. Не за прошлое. За это.

Он опустил голову.

— Тогда приму. Но прощения…

— Не просите.

— Не прошу.

— Уже лучше.

Когда Марк ушел, Тая тихо сказала:

— Он правда старается.

— Да.

— Вы ему когда-нибудь простите?

Нина посмотрела на дверь.

— Не знаю.

— Это честно.

— Это удобно, когда не знаешь. Не надо притворяться мудрой.

Агна хмыкнула:

— Мудрые обычно врут дольше.

Мавина, перебирая пузырьки, кивнула:

— Подтверждаю как лекарь.

Кайрен, который к этому моменту опять появился непонятно откуда, сказал:

— Я попал на собрание женщин, разочарованных в мудрости?

— Ты попал туда, где тебе могут дать работу, — сказала Агна.

— Я уже ухожу.

— Поздно. Отнесешь эти платки в зал Суда.

Кайрен взял корзину с таким видом, будто ему доверили родовую святыню.

— Если кто-нибудь спросит, я скажу, что это стратегическое снабжение.

— Скажешь, что прачка велела.

— Еще убедительнее.

В какой-то момент Нина вдруг поняла: она не одна.

Не в смысле романтическом, не в смысле “все теперь ее любят”, нет. Замок был полон врагов, полусоюзников, наблюдателей и тех, кто завтра с радостью обменяет ее свободу на спокойствие Сердца. Но в этой комнате люди работали не потому, что обязаны терпеть ее. Они выбрали помогать правде.

Эвелина до смерти искала хоть одного, кто услышит.

Теперь их было больше одного.

Нина опустила глаза к лентам.

Не отдала, подумала она. Еще нет.

Поздно вечером пришла Октавия.

Без предупреждения, но постучала.

Тая открыла и замерла. Старая хозяйка стояла в темном платье, без украшений, только с маленькой связкой ключей у пояса. Уже не с хозяйским ключом — тот был у Нины. Октавия будто стала меньше без него, но не слабее. Скорее старше.

— Я могу войти? — спросила она.