class="empty-line"/>

Пепел снова вспыхнул белым.

Нина смотрела на край стола.

Так надо.

Так правильно.

Каждое слово отрезало Дамиану путь к удобному оправданию.

Каждое слово било по ней.

— До близости с леди Лиорой, — продолжил Севар, — вы считали свой брак с леди Эвелиной фактически пустым?

Дамиан молчал.

Пепел ждал.

— Я считал его холодным, — сказал он. — Не пустым.

— Вы любили супругу?

Тая резко вдохнула.

Нина не подняла глаз.

Дамиан ответил не сразу.

— Нет.

Пепел вспыхнул белым.

Правда.

Нина почувствовала удар где-то внутри, хотя знала ответ заранее. Это была боль Эвелины. И, может быть, ее собственная — от того, что слишком хорошо помнила, как слышать нелюбовь там, где когда-то просила хотя бы уважения.

Дамиан продолжил сам:

— Но отсутствие любви не давало мне права предавать. Брачная клятва не требовала чувства. Она требовала чести. Ее я нарушил.

Пепел снова вспыхнул.

Севар сжал губы.

— Вы испытывали чувства к леди Лиоре?

— Когда-то — да. В ту ночь — скорее память о том, кем я мог быть рядом с ней без долга.

— Значит, измена была эмоционально обусловлена прежней привязанностью?

— Измена была обусловлена моей слабостью.

Белый свет.

Нина закрыла пальцы на платке.

Не плакать.

Не обязательно быть камнем, но не сейчас.

Севар изменил угол:

— Вы говорили леди Лиоре, что ваш брак с Эвелиной был долгом?

— Да.

— Говорили, что Эвелина не стала настоящей хозяйкой дома?

— Да.

— Говорили, что она слабая?

Пауза.

— Да.

— Говорили, что дом нуждается в другой женщине?

Дамиан закрыл глаза.

Нина перестала дышать.

— Да.

Пепел вспыхнул белым.

Тая тихо всхлипнула.

Севар мягко спросил:

— Значит, леди Лиора могла искренне полагать, что действует в интересах дома, занимая место, которое вы сами считали свободным?

Дамиан открыл глаза.

— Нет.

Севар поднял бровь.

— Объясните.

— Я мог говорить мерзкие вещи о своем браке. Это не давало Лиоре права травить жену, подделывать метку, использовать кровь, ритуал и пепел. Моя вина не делает ее невиновной.

Пепел вспыхнул белым.

Севар замолчал на мгновение.

Нина впервые подняла взгляд.

Дамиан смотрел не на нее, не на Севара, а в пепел. Лицо — серое от боли, но ровное.

Он не пытался выглядеть лучше.

Это было хуже и лучше одновременно.

— Последний вопрос, — сказал Севар. — Если бы не вмешательство Вейров, хотели бы вы оставить брак с леди Эвелиной?

Дамиан медленно поднял голову.

В зале стало тихо.

Нина чувствовала, как ее сердце бьется слишком громко.

Ответ мог быть любым. И каждый был опасен.

Если скажет “нет” — это ударит по Эвелине, но укрепит развод.

Если скажет “да” — Севар начнет говорить, что все дело в заговоре, а не в разрушенном браке.

Если уклонится — пепел поймает.

Дамиан посмотрел на Нину.

Не с просьбой.

С предупреждением: будет правда.

— До ночи измены, — сказал он, — я не думал о браке как о живой связи. Я думал о нем как о долге, который не удался. Если бы Вейры не вмешались, я, вероятно, продолжил бы делать то, что делал три года: держать Эвелину рядом без любви, без голоса, без настоящего места. То есть продолжил бы разрушать ее медленнее.

Пепел вспыхнул белым.

Нина закрыла глаза.

Вот она.

Самая честная и самая страшная правда.

Не “я бы ушел”.

Не “мы были бы счастливы”.

А “я продолжил бы разрушать ее медленнее”.

Севар понял, что удар вышел не в его пользу. Потому что это признание делало развод не капризом после заговора, а выходом из уже мертвого брака.

Аврелия сказала:

— Достаточно.

Но Дамиан вдруг добавил:

— Я хочу внести отдельное заявление.

Севар насторожился.

Аврелия кивнула:

— Говорите.

Дамиан повернулся к Нине.

Не подошел. Только повернулся.

— Я не любил прежнюю Эвелину так, как она заслуживала. Не увидел ее, пока почти не потерял окончательно. Сейчас я не буду называть свое чувство любовью, потому что это было бы нечестно и похоже на попытку привязать тебя к моей вине. Но я знаю, что ты стала для меня человеком, чье решение важнее моего желания. Если ты уйдешь, я не буду считать это потерей жены. Я буду считать это поздним исполнением долга перед женщиной, которую должен был защитить.

Пепел вспыхнул.

Белым.

Нина смотрела на него и не могла сказать ни слова.

Севар тоже молчал.

Аврелия закрыла протокол.

— Допрос завершен.

Нина поднялась слишком быстро. Комната качнулась. Тая подхватила ее под локоть.

— Миледи…

— Все хорошо.

Неправда.

Но сейчас надо уйти.

Дамиан сделал шаг и сразу остановился.

Не спросил. Не помог. Не удержал.

Просто склонил голову.

Нина вышла из зала, чувствуя за спиной его взгляд и ненавидя то, что теперь в этом взгляде не было ни права, ни приказа, только боль, с которой он действительно собирался жить сам.

В северном крыле она дошла до спальни, села на край кровати и вдруг поняла, что руки трясутся.

Тая закрыла дверь, подбежала к ней.

— Миледи…

— Не надо.