утра, она лично привяжет ее к кровати “самым немагическим способом”. Тая принесла отвар. Нина выпила без спора.

Когда все ушли, кроме Таи, она попросила:

— Ленты.

Тая подала футляр.

Нина достала темно-синюю.

Стежки мерцали слабо:

“Я не прошу вернуть мне жизнь. Я прошу не отдать им мою смерть”.

Нина провела пальцем над буквами.

— Не отдала, — прошептала она.

И впервые ей показалось, что где-то очень глубоко, под болью, пеплом и чужой кровью, Эвелина услышала.

Глава 14. Дракон просит прощения

После проверки памяти метки Крайтхолл перестал спорить с тем, что Эвелина имеет право говорить.

Это не значило, что замок поверил ей полностью. Нет. В больших домах правда редко входит через главные двери и сразу садится во главе стола. Ей сначала меряют происхождение, смотрят на платье, сверяют с выгодой, спрашивают, кто заплатит за последствия. Но теперь даже те, кто еще вчера шептал о чужой воле в теле Эвелины, говорили тише.

Королевский пепел оставил строку.

“Голос прежней Эвелины не прерван. Воля к правде возникла до удара. Новая сила не отменяет старого права”.

Нэрис Фаль переписал ее в трех экземплярах, заверил архивной печатью, потом, не доверяя даже собственным ящикам, спрятал четвертую копию “туда, где ее будет искать только человек с очень испорченным воображением”. Кайрен на это сказал, что у мастера Фаля опасно богатая личная жизнь, и был изгнан из временной архивной комнаты Агной при помощи мокрого полотенца.

Нина узнала об этом от Таи, когда лежала в северной спальне под двумя одеялами, с повязкой на запястье и чашкой горького отвара в руках.

— Агна правда ударила лорда Кайрена полотенцем?

— Не ударила, миледи. Замахнулась.

— И?

— Он увернулся, но потом сам сказал, что удар засчитан.

Нина впервые за утро тихо рассмеялась.

Смех вышел слабым, но настоящим. После него сразу заболел бок, и Тая испуганно подалась к ней, но Нина подняла руку.

— Жива.

— Лекарь Мавина сказала, что вы сегодня должны лежать.

— Лекарь Мавина сказала это так, будто собиралась прибить меня к кровати взглядом.

— Она может.

— Верю.

Сегодня действительно пришлось лежать.

После вчерашней проверки метка горела и ныла одновременно. Золотая нить стала ярче, серебристая линия уже не исчезала, а черная трещина по краям будто начала затягиваться тонкой коркой. Мавина объяснила, что это “не выздоровление, а прекращение немедленного развала, не путать с поводом бегать по замку”. Нина оценила формулировку.

Но тело требовало покоя.

Разум — нет.

На столе у кровати лежали документы: показания Грэха, признание Марка, протокол пепельных зеркал, запись проверки личности, список доказательств против Лиоры, копии строк с платья Марианны, пластина Роувенов и письменное признание Дамиана. Аврелия велела до вечера только читать и отмечать вопросы, не устраивать допросов, не идти в архив и “не искать приключений в шкафах, стенах, прачечных, зеркалах и иных местах, где они подозрительно часто находятся”.

Нина держалась уже три часа.

Это было почти подвигом.

Тая сидела у окна и аккуратно переплетала ленты Эвелины в отдельный мягкий футляр. После проверки памяти к лентам стали относиться не как к странным кускам ткани, а как к прямому свидетельству прежней Эвелины. Даже Октавия, по словам Аврелии, попросила увидеть их под надзором и долго стояла над темно-синей лентой, не прикасаясь.

— Что она сказала? — спросила Нина.

Тая подняла глаза.

— Леди Октавия?

— Да.

— Ничего. Только… она очень долго смотрела на строку про смерть. Потом сказала леди Морн: “Я думала, она слабее”. Леди Морн спросила: “Кто?” А леди Октавия ответила: “Мы все”.

Нина молчала.

Тая продолжила осторожно:

— Миледи, вы злитесь на нее?

— Да.

— И после вчерашнего тоже?

— Особенно после вчерашнего. Когда человек наконец видит правду, становится яснее, сколько времени он не хотел смотреть.

Служанка задумалась.

— Но она теперь помогает.

— Помогает. И это важно.

— Но не достаточно?

Нина посмотрела на нее и едва улыбнулась.

— Ты быстро учишься.

— У меня хорошая госпожа.

— У тебя госпожа, которая постоянно попадает в неприятности.

— Зато теперь все знают, кто их устроил.

В дверь постучали.

Тая поднялась.

— Кто?

За дверью ответил Ридан:

— Капитан Орс. Лорд Эштар просит разрешения говорить с леди Эвелиной. Один. При открытой двери и по ее решению.

Тая мгновенно посмотрела на Нину.

Нина закрыла глаза.

Вот и пришел.

Она знала, что разговор неизбежен. После проверки метки, после признаний, после строки пепла, после того, как Эвелина в памяти сказала: “Он виноват. Но пусть не прячет вину за искуплением”.

Дамиан должен был прийти.

Не как глава дома.

Не как дракон, удерживающий Сердце.

Как муж, который наконец понял, что измена была только верхним камнем в завале.

— Пусть войдет, — сказала Нина.

Тая распахнула дверь и осталась рядом, пока Дамиан не вошел. Он был без парадного камзола, в темной рубашке, с перевязанной ладонью. Лицо усталое, будто ночь он провел не во сне, а в разговоре с собственной совестью, которая оказалась неприятным собеседником.

На пороге он остановился.

— Я могу войти дальше?

Нина указала на кресло у стола.

— Садитесь. Дверь открыта. Тая остается.

Он кивнул.

— Конечно.

Тая тихо отошла к окну, но не вышла. Ее лицо было спокойным, почти взрослым. Нина заметила, как Дамиан коротко поклонился ей — не как слуге, а как свидетельнице.

Еще один правильный жест.

Еще один