шел к месту свидетеля бледный, с перевязанным плечом. Смотрел не на Нину, а на пол. Вчера он написал признание о долгах, бумагах и пластине Роувенов. Сегодня ему предстояло сказать другое: узнает ли он сестру.

Аврелия спросила:

— Лорд Марк Роувен, вы брат леди Эвелины?

— Да.

— Какой была ваша сестра до брака?

Марк закрыл глаза.

— Доброй. Тихой, но не глупой. Очень упрямой, если речь шла о том, что она считала правильным. В детстве она могла молчать целый день, а потом вдруг сказать одну фразу, после которой отец отменял наказание слуге или отдавал деньги на ремонт моста. Она не любила ссориться. Но если решала, что кто-то слабее нее страдает зря, становилась… не мягкой.

Нина слушала и почти видела маленькую Эвелину.

Не ту, что умирала у двери Дамиана.

Другую.

Живую.

— После брака? — спросила Аврелия.

Марк сжал здоровую руку.

— Она писала редко. Я думал, потому что занята или устала. Потом понял — письма перехватывают. Последние письма… она уже боялась. Но мыслила ясно. Писала о договоре, о Вейрах, о лекаре. Просила меня передать пластину. Я не сделал.

Голос сорвался.

Севар поднялся:

— Лорд Роувен, узнаете ли вы в нынешней леди Эвелине свою сестру?

Марк повернулся к Нине.

В его глазах была боль, вина и честность, которую он слишком поздно выучил.

— Нет.

В зале прошел шорох.

Тая побледнела.

Дамиан резко поднял голову.

Севар почти улыбнулся.

Марк продолжил:

— Я не узнаю ту сестру, которую привык подводить. Она больше не смотрит на меня так, будто ищет оправдание за меня раньше, чем я успел соврать. Она не смягчает слова, чтобы мне было легче. Она не спасает мою совесть. В этом смысле — нет, я ее не узнаю.

Он повернулся к Аврелии.

— Но я узнаю то, что в ней было до того, как мы все сломали. Упрямство. Непереносимость несправедливости. Способ смотреть на документ так, будто бумага может быть оружием. Это было в Эви всегда. Просто раньше она думала, что любить — значит говорить тише. Теперь не думает.

Марк опустил голову.

— Если это не моя сестра, то кто бы она ни была, она защищает Эви лучше меня. Но я думаю… думаю, что это и есть Эви, которую мы не дали ей стать.

Нина смотрела на стол.

Глаза жгло.

Она ненавидела это. Ненавидела, что слова Марка, труса, должника, брата, который не приехал вовремя, все равно нашли самое больное место.

Севар сказал:

— Очень трогательно. Но свидетель сам признает, что не узнает привычную личность сестры.

Аврелия холодно ответила:

— Свидетель признает изменение поведения после длительного подавления метки и ритуального удара. Это не равно подмене личности.

— Пока.

— Именно. Пока.

Потом вызвали Октавию.

Старая хозяйка вышла без дрожи. В сером платье, с прямой спиной, с лицом женщины, которая лучше умрет стоя, чем попросит стул. Она не смотрела на Нину. Только на Аврелию.

— Леди Октавия, — сказала дознаватель. — Вы знали леди Эвелину три года. Опишите ее.

— Тихая. Воспитанная. Болезненная. Слишком мягкая для Крайтхолла.

— Считаете ли вы нынешнее поведение леди Эвелины следствием чужого вмешательства?

Октавия помолчала.

Севар внимательно смотрел на нее.

Нина тоже.

Это был важный момент. Октавия могла ударить сильно. Очень сильно. Ее слово старой хозяйки будет весить для северных родов больше, чем слова Таи и Агны. Если она скажет: “Это не Эвелина”, Севар получит мощный рычаг.

Октавия подняла взгляд на Нину.

— Я хотела бы сказать да.

В зале стало тихо.

— Потому что так было бы легче. Мне. Дому. Моему сыну. Если бы нынешняя леди Эвелина была чужим вмешательством, можно было бы решить, что мы потеряли одну женщину из-за пепельного преступления, а теперь имеем дело с другой силой. Удобно.

Она повернулась к Аврелии.

— Но удобство уже слишком дорого обошлось этому дому.

Нина замерла.

Дамиан тоже.

Октавия говорила ровно, но пальцы ее были сжаты так крепко, что побелели.

— Прежняя Эвелина действительно не говорила так. Не смотрела так. Не требовала так. Но я видела ее в те дни, когда настойки опаздывали. Она пыталась спросить о договоре. Пыталась добиться встречи с архивом. Однажды сказала мне: “Если род держится на моем молчании, может быть, это не род, а страх”. Тогда я решила, что она истерична. Теперь понимаю: она была права.

Голос Октавии дрогнул впервые.

Едва заметно.

— Я не знаю, что именно произошло в ночь удара по метке. Но я знаю, что нынешняя Эвелина не принесла в дом новый вопрос. Она произнесла вслух старый.

Севар поднялся:

— Леди Октавия, вы пытаетесь спасти честь сына.

Она повернулась к нему.

— Если бы я спасала честь сына, лорд Вейр, я бы молчала. Я это умею лучше многих.

У Кайрена дернулся уголок рта, но он промолчал.

Октавия продолжила:

— Я не утверждаю, что понимаю нынешнюю леди Эвелину. Но отказывать ей в имени только потому, что она перестала быть удобной, — значит повторить то, что уже почти убило ее.

Нина не знала, что чувствует.

Злость на Октавию никуда не ушла. Старая хозяйка открывала двери Грэху, верила в “успокоение”, закрывала глаза на боль, требовала молчать после измены. Ее поздняя честность не отменяла этого.

Но и не была ничем.

Она стала еще одним камнем в стене против Севара.

Когда Октавия вернулась на место, Дамиан посмотрел на нее. Между матерью и сыном прошло что-то тяжелое, давнее, не для чужих глаз.

Потом